У истоков Руси

Last Updated: Пт 3 июня 2022By Tags: , , , , , Views: 57

Задорнов М. Н.

Руны Вещего Олега / М. Н. Задорнов — 2016 — (У истоков Руси)

Один из легендарных князей, столпов русской государственности, письменности и Русской Правды, объединитель многих племен и народов в единое мощное княжество с названием Великая Русь – Олег Вещий. Роман «Руны Вещего Олега» является продолжением повествования о становлении Руси, начатого в романе «Рюрик.

Полёт сокола». Если при сотворении Словенской Новгородчины у Рюрика и Олега основными противниками были скандинавы, то с приходом в Киев на первый план торгово-дипломатических,

военных и прочих взаимоотношений выходит Византия. Не менее серьёзным противником для нового княжества остаётся и Хазария, поскольку переход её прежних данников – северян и радимичей – под руку Киевской Руси не мог пройти мирно и безболезненно. Хотя именно сочетание волховской мудрости и княжеского умения Олега Вещего позволили ему одерживать многие победы без больших и кровопролитных сражений. Многие герои нового романа логически связаны с предыдущей книгой «Рюрик. Полёт сокола». Судьбы иных обретут продолжение в следующем романе о князе Игоре, тем самым подготовив почву событий, отражённых в уже вышедшей объёмной трилогии о князе Святославе.

© Задорнов М. Н., 2016

Содержание
Вступительное слово 7
Слово к читателям 9
Часть первая 13
Пролог 13
Глава 1 15
Глава 2 25
Глава 3 45
Глава 4 51
Глава 5 64
Глава 6 73
Глава 7 79
Глава 8 86
Глава 9 93
Глава 10 99
Глава 11 108
Глава 12 116
Глава 13 122
Часть вторая 130
Глава 1 130
Глава 2 145
Глава 3 163
Глава 4 180
Глава 5 185
Глава 6 194
Глава 7 204
Глава 8 215
Глава 9 223
Глава 10 233
Глава 11 241
Глава 12 254
Эпилог 266
Пояснительный словарь 271

Михаил Николаевич Задорнов, Валентин Сергеевич Гнатюк, Юлия Валерьевна Гнатюк Руны Вещего Олега

Роман

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Задорнов М. Н., Гнатюк В. С., Гнатюк Ю. В., 2016

© «Центрполиграф», 2016

Вступительное слово

«Руны Вещего Олега» – вторая книга, написанная совместно с Валентином и Юлией Гнатюк, авторами ряда книг на древнеславянскую тематику, среди которых и замечательная трилогия о князе Святославе.

Предыдущий роман «Рюрик. Полёт Сокола» вызвал большое число положительных читательских отзывов, люди просят продолжения темы.

Рюрик образовал государство, объединив несколько славянских народов на севере и присоединив финно-угорские племена. А позже северное государство Русь превратил в Русь широкоформатную – самое большое государство в Европе – его друг, наставник его сына, тот самый Вещий Олег, который всем нам известен по стихам Пушкина, однако мы не знаем, за что он «отмстил неразумным хазарам» и почему Пушкин назвал их неразумными.

Давайте вспомним, кто такие хазары. Хазарский каганат в то время – мощнейшее государство, простиравшееся от нынешнего востока Украины до Алтая. И практически все южнославянские народы – тиверцы, древляне, поляне, вятичи, радимичи – платили хазарам дань. А пришёл Олег со своей дружиной и сказал: «Платите не им, а мне, но меньше!», как бы предложил их «крышевать». Это же всё в летописи есть. И к нему стали стекаться сла- вянские народы, понимая, что он защищает их. Киев был столицей полян, поляне платили дань хазарам, а киевские князья за свой народ не заступались. Олег освободил Киев от этих князей, и не было никакого столкновения, ни в одной летописи нет упоминания ни об одном сражении. Олега приняли, ибо понимали – пришёл тот, кто защитит.

Олег знал, что если сейчас не поставить хазар на место, то они придут и снова обложат данью, да ещё двойной. Он начал сражение с хазарами, прошёл по Днепру, по его притокам, всё объединил, хазар усмирил… Казалось бы, дело сделано! Но он же – Вещий! Понимал: Византия в покое не оставит. Печенегов натравит, хазарам деньги даст. И он пошёл усмирять Византию, самое крупное, самое богатое государство Европы. Он привёл 2000 кораблей к византийским стенам… Мы говорим: Пётр I построил российский флот. А 2000 кораблей – это был не флот? Это во всех летописях обозначено. Греки испугались, вынесли дань… А Олег прибил щит на ворота Царьграда (Константинополя), и это был не только усмиритель- ный жест, но ещё и жест защиты.

Созданное Олегом новое государство было таким мощным, что на него боялись посяг- нуть и немцы, и скандинавы, которые на тот момент не успели создать собственное государ- ство, а объединялись в разбойничьи шайки…

Но главным противником была Византия. Двойные стандарты, лицемерие, ложь, пол- ное неуважение к правде – точь-в-точь сегодняшний Евросоюз!

Олег противостоял, по сути, всей тогдашней средневековой кровожадной захватниче- ской Европе.

Вещий Олег – личность, о которой сказано в учебниках всего несколько фраз. В России Олегу не поставлено ни одного памятника (зато есть несколько на Украине). Олега даже не изобразили на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде. Отчего такая нелю- бовь к нему? Много вопросов возникает, когда изучаешь его жизнь по легендам, мифам, летописям и конечно же апокрифам, то есть по тем фрагментам летописей, которые выреза- лись за сотни лет цензурой.

Когда образ вещего, светлого, мудрого человека, которого любили все славянские народы, прорисовывается, понимаешь, почему нашим правителям, независимо от времени властвования – в царской России, в советское время или сейчас, – этот мудрец не по душе.

Если бы не деяния Олега, той России, которой мы гордимся, не было бы!

И сегодня знание корней своей страны, своего государства гораздо важнее политики. Потому что политика – всего лишь поиск выгоды, а знание своих корней, родовая память дают настоящую силу.

Уверен, что многое в этой книге окажется для читателей интересным и новым.

Михаил Задорнов

Слово к читателям

Предлагаемый читателям роман «Руны Вещего Олега» является продолжением повествования о становлении Руси, начатого нами в романе «Рюрик. Полёт Сокола».

Приступая к непростому историческому пласту, относящемуся ко времени Киевской Руси, когда её основателями считаются такие полулегендарные князья, как Аскольд, Олег и Игорь, о которых известно столь мало, что любая подробность считается если не выдумкой, то фантазией или компиляцией с других исторических личностей, мы должны были, изу- чив многочисленные летописи и свидетельства, остановиться на какой-либо одной версии, найдя ей наиболее логичные доказательства.

Прежде всего это касается личности Аскольда. Когда он пришёл в Киев? Сколько раз ходил на Царьград? Когда случилось первое крещение Руси? И кем вообще был этот первый христианский князь?

В романе «Рюрик. Полёт Сокола» мы уже дали свою версию происхождения Аскольда, бывшего певцом-скальдом у норвежских викингов. Талантливый самородок, обладатель изворотливого ума, хитрости и умения убеждать, пришедший на Новгородчину вместе с конунгом Олафом, он сумел избежать печального конца своих соратников, павших в битве с дружиной Рюрика и Олега, возглавил оставшихся беглецов и прибыл с ними в Киев, наняв- шись на службу к князю Диру.

По греческим хроникам, поход Руси на Царьград произошёл в 860 году. Это не мог быть поход Аскольда, поскольку Повесть временных лет называет Аскольда и Дира «боярами Рюрика»: «и бяста у него два мужа, не племени его, Асколдъ и Дирдъ, по боярина…» Рюрик же с братьями, как известно, пришёл в Северную Словению в 862 году. Уход Аскольда в Киев мог состояться не ранее 862 года, а ещё вероятнее, после Новгородского восстания Вадима Храброго, которое было жёстко подавлено Рюриком в 864 году. Именно тогда часть новгородцев, варягов и скандинавов бежали в Киев.

Поэтому знаменитый поход Аскольда на Царьград никак не мог состояться согласно греческой датировке в 860 году. Гораздо убедительней для нас дата, приведённая в Повести временных лет, – 866 год. И поход, закончившийся неудачей, когда буря разметала русские корабли вследствие чуда с ризами Богородицы, которые патриарх Фотий и царь Михаил опустили в воду.

Из исторических текстов, которые до нас дошли, важнейшей является Никоновская летопись – грандиозная компиляция середины XVI века. Её авторы использовали многочис- ленные древние документы, позднее, к сожалению, утраченные. Как доказано академиком Б. А. Рыбаковым, среди утерянных документов была и Летопись Аскольда – хроника, начало которой относится к 865–866 годам. Среди фрагментов, которые восходят к киевскому лето- писанию IX века, есть эпизод под заголовком «О князи Рустемъ Оскольдђ». После рассказа о походе 874 года киевского правителя читаем: «Василiе же много воиньствова на Агаряны и Манихеи. Сътвори же и мирное устроение съ прежереченными Русы, и преложи сихъ на христiанство и обђщавшеся креститися, и просиша архiеръя, и посла къ нимъ царь».

То есть рассказывается о втором – «бескровном» походе 874 года, после которого «русы обещали креститься», и патриарх Игнатий с царём Василием Македонянином послали к ним архиерея.

Завершил крещение Руси патриарх Фотий, во второй раз занявший византийский духовный престол (877–886).

В Густинской летописи отмечается: «крестишася славяне, си есть наша Русь, при патрiарсђ Фотiи, по смерти Игнатiя патрiарха, при Василiи Македонђ царђ, якоже историкъ церковныи Зонаръ и Куропалятесъ глаголетъ. Егда Василiи царь сотвори миръ со Рускимъ

народомъ, хотяще ихъ привести ко истьнньи вђрђ, еже они обђщашася: посла же имъ царь митрополиту Михаила и иныхъ епископъ».

Здесь мы воспользуемся ещё одним источником – Велесовой книгой, которая, судя по текстам, была написана непосредственно во времена Аскольда и Дира, но ещё до смерти Рюрика (879). (Подлинность данного древнего документа, которая ранее подвергалась кри- тике, ныне доказана комплексной научной экспертизой, проведённой международным кол- лективом лингвистов, историков, переводчиков, этнографов, биологов, под руководством выдающегося специалиста в области биохимии и ДНК-генеалогии профессора Гарвардского и Московского университетов А. А. Клёсова. Материалы данной экспертизы в виде объём- ного трёхтомника вышли в свет в издательстве «Концептуал» в 2015 году).

Этот удивительный документ приводит сведения, которые просто не могли дать хри- стианские летописцы. Велесова книга утверждает, что:

  1. «Аскольд пришёл к нам… через двести лет после Алдореха и захотел править нами. А Дирос эллинский сказал подчиниться ему, поскольку он прежде него сел на престол (киевский). И тогда Аскольд убил Дироса и сам занял место то» (Дощ., 29).

Время правления Алдореха – 670-е годы. Смерть Дира около 875 года.

  1. «И не имеем мы края своего на земле нашей. И крещена Русь сегодня» (Дощ., 38-Б).

Таким образом, Аскольдово (или Фотиево) крещение Руси произошло около 877–878 годов.

Есть предположение, что патриарх Фотий по случаю крещения передал в дар Аскольду то самое Евангелие «писаное русскими письменами» или, иначе, «Иоанновым письмом», которое монах Константин привёз из Херсонеса.

Как доказывает протоиерей С. Ляшевский в книге «Русь доисторическая», «перевод Евангелия на „роуський“ язык мог сделать в то время единственный человек – св. Иоанн, епископ греческой „Готфской“ епархии в Тавриде, который как тавроскиф, то есть рус, и мог только быть тем компетентным переводчиком и составителем необходимых бого- служебных книг для только что образовавшегося тавроскифского, то есть русского, Брав- линского княжества в Тавриде» (Русь доисторическая: Историко-археологическое исследо- вание / Стефан Ляшевский. М.: Фаир-пресс, 2003. С. 51). «Эта Иоаннова письменность появилась ещё в конце VIII века, в 790 году…» (Там же. С. 57).

Именно «Ивановым письмом» был впоследствии заключён договор князя Олега с гре- ками 2 сентября 911 года.

Историки и исследователи неоднократно высказывались об искусственности соедине- ния Аскольда и Дира и о том, что они правили и были убиты не одновременно. Так, арабский писатель Х века аль-Масуди говорит только об одном князе: «наипервейший из славянских королей есть Дира». Также различны их могилы и места захоронения.

Поэтому ко времени появления Олега Вещего в Киеве в 882 году в живых мог оста- ваться только Аскольд. Применив хитрость – выдав воинов за купцов, – Олег убил Аскольда, обвинив его в том, что он «не княжьего рода».

Об этом же говорит и Велесова книга. «Старые предания рассказывают, что приходил на Русь иной Аскольд, и что было три Аскольда-варяга. И те варяги приносят жертвы по-своему. И не наши они, а чужие князья; и даже не князья, а простые воины, что силой захватывают над нами власть» (Дощ., 29).

С приходом дружины Олега Вещего в Киев начинается становление Киевской Руси.

Присоединив в 883 году древлян, в 884 году северян и в 885 году радимичей, Олег укрепляет княжество, повсюду «нача городы ставить», устанавливает размер дани для всех входящих в него племён.

Новгороду вменяется особо почётная обязанность: он платит «варягам триста гривен на лето, мира для». Размер дани – триста гривен – наводит на мысль о размере «священ- ной жертвы», которая совершалась в особых случаях как выражение высшей благодарности богам. Так, Повесть временных лет свидетельствует, что князь Владимир, спасшись от пече- негов, в честь этого события построил церковь Преображения и «наварил триста перевар мёда… и раздал убогим триста гривен», что соответствовало древнеславянским традициям. Триста всадников находились при храме Свентовида на острове Руян-Рюген, и вся добыча, полученная ими в военных походах, принадлежала божеству как священный дар.

Очевидно, Новгород платил триста гривен варяжской, а возможно, именно руянской дружине, как знак признания и почитания единого духовного центра Варяжско-Словен- ско-Киевской Руси. Варяги в ответ обязались не нападать на Северную Словению, а в случае необходимости оказывать помощь. Чем и пользовались новгородско-киевские князья аж до Ярослава Мудрого, приглашая варягов в свои войска.

Если при сотворении Словенской Новгородчины у Рюрика и Олега основными про- тивниками были скандинавы и в какой-то мере хазары, то с приходом в Киев на первый план торгово-дипломатических, военных и идеологических взаимоотношений нового княжества выходит Византия. Не менее серьёзным противником остаётся и Хазария, поскольку пере- ход её прежних данников – северян и радимичей – под юрисдикцию нового княжества не мог проходить мирно и безболезненно. Хотя, на наш взгляд, именно сочетание волховской мудрости и княжеского умения Олега Вещего позволяло ему одерживать многие победы без больших и кровопролитных сражений.

Как везде, первыми торили тропы его разведчики или, по-древнеславянски, изведыва- тели, которым в романе по праву отведена ведущая роль.

Многие герои логически связаны с предыдущей книгой «Рюрик. Полёт Сокола». Судьбы иных обретут продолжение в следующем романе о князе Игоре, тем самым подго- товив почву для событий, отражённых в уже вышедшей объёмной трилогии о князе Свя- тославе. Таким образом, получает освещение весь огромный пласт становления Новгород- ско-Киевской Руси от Рюрика до Святослава периода 860-970-х годов.

Не должны быть преданы забвению в нашей истории гении князей, сумевших объеди- нить многие племена и народы в единое мощное княжество с названием Великая Русь.

Один из этих легендарных князей, столпов русской государственности, письменности и Русской Правды – Олег Вещий.

Валентин и Юлия Гнатюк

Часть первая Русские письмена

Пролог

Иоанн Тавроскифский

Лета 6290 (790), Амастрида

Человек зрелых лет, с длинными до плеч седыми волосами, в небольшой шапочке-ску- фье, в тёмном подряснике, с крестом на груди, отойдя от кафедры, за которой он работал почти весь день, в глубокой задумчивости опустился в плетёное кресло. Сегодня важный день, может, даже самый важный в его жизни. Сегодня он закончил многотрудное дело по переводу с греческого на родной язык Евангелия и Псалтири! Человек в тёмном одеянии перекрестился, снова встал и, превозмогая усталость, подойдя к кафедре, на которой лежала раскрытая увесистая книга, сшитая из пергаментных листов, обмакнул гусиное перо в чер- нила; завершая текст, он вывел: «Переложено с греческого на язык тавроскифов, что себя русами именуют, лета 790 от Рождества Христова».

Подождав, когда чернила высохнут, закрыл толстую книгу и, с немалым усилием, пере- нёс её к себе на колени, усевшись в любимое кресло.

Здесь он предался думам, радостным и не очень.

Конечно, радость от свершённого важного труда грела сердце и вместе с наступающим вечером и лёгкими дуновениями морского ветра с Понта, свободно влетавшего в небольшой греческий дворик, уносила мысли на своих лёгких крыльях вперёд, в будущее, когда его род- ная Таврика и сородичи станут христианами, как он сам. Стремления и чаяния всей жизни! Кто мог поверить, что он, сын крещёных тавроскифов, как называют его народ греки, станет епископом?! Но Господь Всевышний сделал так, что сие свершилось! Конечно, кичливые пастыри из Константинополя никогда бы не допустили, чтобы во главе епархии стал таврос- киф, но случилось так, что церковная власть в столице ромеев оказалась в руках у иконобор- цев и прежний епископ Готской епархии, поддержавший их, был переведён с повышением в митрополиты во фракийскую Гераклею. Прихожане его епархии, в основном крещёные готы, таврорусы и греки, стали просить стать их пастырем. И Господь надоумил отправиться не в Константинополь, а в другой христианский центр, не подверженный иконоборчеству, – Иверию – и там получить епископскую хиротонию.

«То была первая победа. А вот это, – духовник с нежностью погладил только что закон- ченную книгу, – это вторая. Таврорусы не владеют греческим настолько хорошо, чтобы понимать тексты богослужебных христианских книг, а как же обращать в веру на чужом языке? Я старался объяснить людям смысл таинств Христовой веры, на богослужениях пере- водил для них священные тексты, но сами-то они не могут прочитать Слово Божие! Отныне же они, а самое главное – проповедники Христовой веры среди русов получат в руки свои оружие, надёжное и сильное, такое, какого доселе не было! Теперь есть чем поколебать веру язычников, есть! Как утверждали славянские волхвы, с которыми иногда приходилось всту- пать в спор, знаки эти русам даровал ещё их прародитель, отец Орий. Пришлось только добавить греческих букв для того, чтобы передать некоторые греческие звуки, кои у русов не встречаются. Тем более, сравнивая знаки греческие и орийские, заметил, что основа их очень

близкая, видимо, они произошли от одной ветви, но потом разошлись своими путями. Отно- шение у славянорусов к сим, как они рекут, „чаровным знакам“, особенно трепетное, как к некоему священному предмету. Верят они писаному слову ещё больше, чем слову изречён- ному. На ствол этой-то веры теперь можно и поросль христианскую привить, чтоб ветвилась она вместо неправильной веры, языческой. Веры непокорной, буйной, воинственной, тво- рящей всяческие бесчинства, убийства и разграбления, какие творит сейчас князь Бравлин, пришедший, как рекут, с полуночи. Уже почти все грады таврические под его володением, осталась только Сурожь да несколько мелких градов. А ведь в Сурожском храме, среди про- чих святынь, хранятся мощи моего наставника – отца Стефана Сурожского. Помоги, Гос- поди, остановить сего язычника Бравлина и воинство его!»

Радость и боль переплелись сегодня в душе христианского пастыря. Радость и боль такие же, как три года тому назад, после победы над хазарами, захватившими было гот- ские угодья в Таврике, где находилась епархия. Но народ восстал, и одолели противника всем городом. А потом греческие чиновники подло предали, схватив и выдав епископа, как одного из руководителей восстания, хазарам, и те бросили его в тюрьму, из которой благо- даря только Божьей помощи удалось бежать и скрыться здесь, в Амастриде.

Священнослужитель обратил очи на север, где за синими понтийскими водами остался милый сердцу край, с которым он вот уже три года находится в вынужденной разлуке.

«Неисповедимы пути Господни, может, рука Всевышнего как раз и спасла меня из хазарского заточения, дабы я имел возможность завершить сей давно задуманный труд. Теперь вернусь в родную Таврику не один…» Человек в тёмном ещё раз погладил переплёт из толстой кожи с медными уголками и незаметно для себя уснул.

Утром монах-прислужник обнаружил, что бывший епископ Тавроскифский Иоанн, возглавлявший в Тавриде Готскую епархию, мёртв.

Вскоре попутное судно из Амастриды взяло курс на север. Тело епископа Иоанна воз- вращалось домой. Среди немногих вещей в окованном ларе находились Евангелие и Псал- тирь, писанные русскими письменами.

Глава 1

Император Михаил и патриарх Фотий

Лета 6374 (866), Константинополь

Молодой человек лет двадцати, темноволосый, с припухшим ликом, обрамлённым небольшой бородкой, лёжа на богатом ложе под балдахином из тяжёлого бархата, оторо- ченного золотыми шнурами, с трудом повернул налитую свинцом голову. Да, так и есть, солнечный луч играет позолотой вокруг головы кого-то из родовитых предков на огромной картине, нарисованной на противоположной стене покоев, значит, скоро полдень. Ох, как тяжела голова, которая, как говорит его вечно весёлый Грилл, опухла от мудрости, содер- жавшейся в том вине, которое было выпито вчера. Проклятая тошнота подступает к самому горлу… Молодой человек скосил глаза в сторону: ага, серебряный таз на привычном месте. Хорошо бы извергнуть всё поглощённое накануне в этот сверкающий сосуд, тогда наступит некоторое облегчение, однако решиться на это несложное действо не так просто. Как всё- таки мерзко Всевышний создал человека, – сначала он озабочен, как бы больше впихнуть в своё нутро, а потом тем, как бы это извергнуть обратно, и самое интересное, что и первое доставляет радость, и второе приносит облегчение. Но вот между ними… Фу, даже просто лежать и рассуждать трудно, снова жуткий приступ тошноты. Нет, надо решиться, ну, давай же! – говорит сам себе лежащий на роскошном ложе. Наконец, перевалившись на левый бок, молодой человек склоняется над своим радетелем из хорошо начищенного серебра и, глубоко погрузив в рот два пальца, свершает желаемое.

Тут же в спальню неслышно входят два евнуха. У одного в руках мягкая, как пух ска- зочной птицы, ткань, у другого – небольшая золотая гидрия с чистой холодной водой, и блюдце, на котором лежат два сырых яйца совы.

Отплевавшись и позволив себя умыть и вытереть, император Византии Михаил Третий ещё долго в изнеможении лежит на высоких подушках. Сырые совиные яйца, издавна упо- требляемые греками, чтобы облегчить похмелье, действительно несколько успокоили гул в голове и понемногу возвращали возможность хоть с трудом, но двигаться.

Начинают всплывать картины вчерашнего. Вначале, как всегда, какие-то посланники, подписание каких-то хартий, длинные нудные официальные беседы и горячее желание – поскорей бы всё это закончилось! Как трудно и… страшно быть трезвым и понимать, что всё окружение только и думает о том, как лучше использовать тебя в личных либо государ- ственных целях, продвинуть своих людей или вовсе спихнуть тебя с проклятого импера- торского престола. Двуличные слуги и придворные, многоликие священнослужители, при- творные родственники. Михаил ненавидит трон и государственные заботы. Только вино и бесшабашные сумасшедшие загулы с придворными лицедеями, охота и ристалища на колес- ницах помогают на время избавиться от липких мыслей. Благо скопидомная и набожная мать Феодора щедро наполнила императорскую казну. Потом её родной брат Варда уда- лил сестру и всех племянниц в монастырь в Гастрию. Императором стал он, Михаил, хотя всеми делами занимается Варда, которому он пожаловал титул кесаря. И хорошо, потому что молодому василевсу по душе всяческие удовольствия и развлечения, а не государствен- ные заботы. Он щедро платит своим актёрам, особенно грубому и не ведающему пределов скомороху Гриллу, то есть Поросёнку, потому что только шутам выгоднее, дабы жизнь его длилась подольше, а остальные… Ладно, лучше вспомнить, как весело вчера они поиздева- лись над напыщенными, вечно озабоченными, чтобы сохранить вид духовных людей, цер-

ковниками. Бесподобный Грилл нарядился в патриарха, а прочие – в монахов и священни- ков, и как славно потешились после доброй порции вина! «Мы, кажется, шли по улицам Константинополя, и Грилл причащал всех встречных горчицей и уксусом, я был в образе простого монаха, который раздавал просфоры с индийским перцем. Ага, нам же встретилась процессия настоящего патриарха! Какой бранью и насмешками мы осыпали „конкурентов“! А как потом, вернувшись во дворец, наелись гороху и состязались, кто быстрее потушит свечу своими зловонными ветрами! Победил, как и в большинстве случаев, Грилл и полу- чил свои сто золотых монет, вот это потеха, мои лицедеи достойны тех денег, которые я им плачу! Мой патриарх – это Грилл, у Варды – Фотий, а у народа патриарх Игнатий».

  • Как хорошо, когда у каждого есть свой собственный патриарх! – вслух проговорил василевс.

Выпив немного вина и поев фруктов, Михаил почувствовал себя значительно лучше и повелел одевать себя.

  • Божественный, – пропищал верный евнух, когда император наконец вышел из спальни, – Господь даровал нам радость, смиреннейшая императрица Феодора сегодня почтила нас своим присутствием!
  • Где она? – буркнул Михаил.
  • В молельной комнате, дожидается счастливого мига лицезреть своего венценосного сына!

«Почему ты относишься к своей матери без должного уважения, ведь она любит тебя?» – часто вопрошал его дядя.

«Я её, может, тоже люблю, но, когда вижу, как она преклоняется перед хитрыми и жадными церковниками, наивно считая их „божьими людьми“, во мне всё вскипает».

Варда безнадёжно махал рукой, и разговор на эту тему прекращался.

Вот и сегодня, она пришла во дворец, и вместо того, чтобы поспешить встретиться с ним, усердно отбивает поклоны в своей молельной комнате. Злость снова уязвила моло- дого императора. Он сердито выругался про себя, потом, чуть подумав, лукаво усмехнулся и поспешил удалиться куда-то.

Через полчаса император вошёл в комнату, где молилась мать.

В тёмном монашеском одеянии, она истово крестилась и кланялась перед многочис- ленными ликами святых. О чём, кто ведает? Может, о ста тысячах погубленных павликиан, которых, по её указу, жгли, топили и вешали на столбах только за то, что они не признавали икон? Или била поклоны за сына, погрязшего в развратной и разгульной жизни? Это Миха- ила не интересовало.

  • Ты молишься в одиночестве, а патриарх сейчас тоже один в нашей дворцовой церкви беседует со Всевышним, – смиренно произнёс Михаил, остановившись сзади матери так, чтобы не дышать на неё винным духом.
  • Как, всемилостивейший патриарх Фотий здесь? – обрадовалась Феодора. Ведь помимо духовных, их связывали ещё и родственные отношения: её сестра Мария была заму- жем за родным дядей патриарха. – Я бы хотела приложиться к его руке и попросить благо- словения… Рада видеть тебя, мой дорогой! – молвила императрица, намереваясь подойти к сыну. – Как ты, здоров ли, всё в порядке? Я каждый день молюсь за тебя…
  • Здоров. Иди, пока Фотий не удалился, – поторопил мать Михаил.

Женщина совершила земной поклон иконам и заспешила в дворцовый храм. Молодой император проследовал туда же.

Патриарх в своих тяжёлых парчовых ризах стоял спиной к двери, у которой нереши- тельно остановилась бывшая императрица, и тоже, видимо, молился. Подождав некоторое

время, Феодора, подбадриваемая сыном, тихо приблизилась к первосвященнику и, стоя на шаг позади, прокашлявшись, смиренно попросила благословить её. Патриарх чуть помед- лил, а потом… вдруг наклонился, поднял рясу, оголив зад, и зычно исторг из своего афедрона зловонный дух. Затем «патриарх» обернулся к несчастной, побелевшей от ужаса Феодоре и, заржав, подобно ипподромному коню, проревел: «Благословляю!» Под неудержимый хохот Михаила и улюлюканье остальных лицедеев, что до этого мгновения прятались по углам и за аналоем, Грилл, изрыгая всяческие непристойности из своих греховных уст, с громким топотом поскакал вон.

Потрясённая женщина вначале потеряла дар речи. А затем, вскипев гневом, как котёл на жарких углях, Феодора быстро выскочила из храмовой залы и вскоре, не помня, как добра- лась, уже стояла перед братом.

  • Варда, этого уже нельзя терпеть! То, что сотворил мой сын, это… это… – Она запи- налась, не находя подходящих слов, лик её был пунцовым, а руки нервно тряслись, переби- рая мокрый от слёз шёлковый платок.

Варда, как мог, успокоил сестру, и она смогла выговориться.

  • Мало того что он предаётся пьянству и распутству, окружив себя шутами, так теперь строит насмешки над родной матерью и святой церковью! Сделай что-нибудь, ну, возьми его в поход какой, что ли, я уже не знаю… – Она нервно дёрнулась, шумно вздохнула раз- другой и, приложив к глазам свой платок, опять разрыдалась. Сухощавая стать и тёмное монашеское одеяние придавали облику Феодоры ещё большую безысходность.
  • Хорошо, сестра, успокойся. На днях выступают две хилии в поддержку нашей доб- лестной армии против арабов. Оба хилиарха опытны и проверены в боях, с твоим сыном ничего не случится, а дворцовая блажь быстро растворяется в походной пыли.
  • Спасибо, брат, да вознаградит тебя Господь великий и всемилостивый! – всхлипнула Феодора, тут же, как всякая мать, начиная тревожиться за любимое чадо, отправляемое на войну.

Однако Феодоре пришлось недолго печалиться. Не успели хилии удалиться на рассто- яние трёх дней пути, как их догнал посыльный с печальным известием, что на Констан- тинополь неожиданно напали северные скифы, обложили город со стороны моря и уже грабят предместья. И что кесарь Варда велел войску императора Михаила немедленно воз- вращаться.

  • Что за дерзкие варвары посмели напасть на Константинополь? – удивлённо вопрошал усталого гонца Михаил.
  • О великий, – с благоговейным ужасом в голосе отвечал воин, – это не обычные люди, это скорее дьяволы, явившиеся из преисподней. Они так свирепы и отчаянны в неистовой рубке, что нужна целая кентархия, чтобы сдержать их декархию. Я был послан к нашим воинам, сражавшимся у стен города, и едва остался жив! – восклицал гонец. – Эти северные варвары вовсе не ведают страха. Когда я передавал повеление доместика хилиарху, руково- дившему обороной побережья, из-за холма выскочили эти неистовые скифы. Ни в битвах с арабами, где мне приходилось сражаться лохаргом, ни в схватках с другими варварами я ничего подобного не видел. Они неистово рычали, как дикие звери, и разили всех клинками и стрелами с невероятной быстротой и яростью. Они столь огромны и жестоки, что от этого зрелища холодеют ноги и суставы теряют подвижность! Стрела варваров поразила в шею моего коня, и только волей Богородицы я не оказался придавленным его тушей. До сих пор не могу понять, как мне удалось выбраться из этого аида и вернуться в город! – взволнованно отвечал гонец.
  • Почему же наши воины не сожгли корабли варваров? – возмущённо воскликнул император.
  • Потому, венценосный, что их флот не стоит у причалов, ночь они проводят в море, бросив якоря и выставив чуткую стражу, – виновато отвечал посланец.
  • Ладно, посмотрим, – обронил император, разворачивая коня.

Константинопольский патриарх Фотий пребывал в непростых размышлениях. Одетый в белый шёлковый подрясник, с кипарисовым энколпионом на груди, на котором золотом светилась монограмма имени Иисуса Христа, он стремительно ходил по комнате, иногда останавливаясь и что-то произнося вслух. Это был человек невысокого роста, подвижный, с тёмными курчавыми волосами, крупным носом и умными живыми глазами. В каждом его движении, в каждом горящем взгляде как бы выплёскивалась наполнявшая его до краёв энергия, свойственная народу армян, из которых происходил род Фотия. В общении с собе- седниками или выступлении на кафедре говорил он так же быстро, горячо и очень убе- дительно, подтверждая правильность собственных слов многими ссылками на философов разных времён, тексты священных писаний и юридические законы, которые, как и многое другое, держал в надлежащем порядке в своей прекрасной и тренированной памяти препо- давателя-богослова. Любые возражения он резко пресекал точным и быстрым ответом, как добрый легионер мечом, а затем «добивал» оппонента, засыпая его многочисленными фак- тами.

Фотий был светским человеком, любил мир науки и философии, энергично вдалбли- вал знания своим ученикам. Кроме того, под большим секретом и с благоговейным страхом некоторые злые языки шептали, что у бывшего протоасикрита хранятся не только книги языческих поэтов и философов, но и древние магические заговоры и заклинания.

Однако с тех пор, как брат императрицы Феодоры Варда сделал его патриархом, тихой жизни преподавателя пришёл конец. И всё из-за бывшего патриарха Игнатия. Мало того что этот неугомонный монах обвиняет его, Фотия, чуть ли не в ереси и настраивает против дру- гих священнослужителей, так ещё и написал жалобу Папе Римскому Николаю! Теперь Папа требует признать избрание Фотия недействительным. Боже, Боже, как эта высокая церковная должность разнится с преподавательской стезёй! Даже будучи высокопоставленным чинов- ником, он не испытывал такого давления и сопротивления, столько интриг и подлостей.

А тут ещё эти скифы! Если бы не шторм, разметавший их суда, ставшие на якоря, по незнанию, в самом начале бухты, то быть большой беде, ведь они сколь дики, столь же отчаянны и жестоки в схватке, эти непонятные, далёкие и необъяснимые россы.

Патриарх взял стоявший на небольшом столике из чёрного дерева колокольчик и несколько раз встряхнул его, нарушив тишину серебряным перезвоном.

  • Что там с этими варварами, Кондратий? – осведомился Фотий у вошедшего на зов асикрита.
  • Согласно твоей договорённости с императором и кесарем, их сейчас просто стерегут и пыткам пока не подвергали.
  • Хорошо, а что известно об их главаре, кто он и откуда?
  • Он архистратигос князя россов Дироса.
  • Того самого эллина, который умудрился стать архонтом у этих варваров? – задумчиво вопросил больше сам у себя Фотий. И продолжил: – Что же удалось трапезитам выяснить об этом архистратигосе?
  • Россы утверждают, что он послан в Киев Новгородским архонтом Ререхом не то для защиты Киева от хазар, не то для подготовки прихода туда самого Ререха. Сам он и боль- шинство его людей – веринги с Варяжского моря, а это ещё те головорезы!
  • Я приказал этого стратигоса варваров хорошенько отмыть в термах, с массажем, вти- ранием благовоний и прочее, – молвил после некоторого раздумья патриарх, – потом при- стойно одеть, дать отведать доброго вина и вкусной еды, обязательно на дорогой посуде.
  • Всё так и сделано, Святейший, – склонился в поклоне асикрит.
  • Прикажи сопроводить его ко мне, сюда, – повелел Фотий.
  • Провести, конечно, через залы святой Софии? – осведомился, снова склоняя голову, молодой сообразительный асикрит.
  • Непременно, варвар должен быть поражён великолепием Дома Божьего!

Отдав приказание, патриарх снова заходил по комнате. Неужели всего полтора года он в патриаршем кресле? Пожалуй, постарел за это время не менее чем на десять лет. Эти дрязги и склоки, этот твердолобый скандальный монах Игнатий со своей непримиримостью раско- лоли Ромейскую Империю надвое. Как духовенство, так и простые миряне разделились на сторонников и противников нового патриарха. Одни на его стороне, другие на стороне Игна- тия. А молодой император, не отличающийся благочестием, которого большинство за глаза называют Пьяницей, по этому поводу со смехом изрёк, что у каждого теперь свой патриарх.

«Мой патриарх – это Феофил, у кесаря – Фотий, а у народа патриарх Игнатий». Ско- морох Феофил, более известный под прозвищем Грилл, в самом деле не раз обряжался в одежды, подобные патриаршим, и творил вкупе с прочими паяцами из потешного окру- жения императора всяческие непристойности, получая за это от своего покровителя хоро- шую плату. Так или иначе, но сейчас именно ему, Фотию, решать, как поступить с пле- нёнными россами. Кесарь Варда согласился с его предложением попробовать заключить с этими северными варварами, пользуясь их нынешним незавидным положением, выгодный для империи договор. Кесарь по натуре стратег и потому один из немногих в столице пони- мает, что мудрая политика может принести больше пользы, нежели самая кровавая и побед- ная резня.

«Бог послал нам редкую удачу тем, что внезапно налетевшая буря разметала корабли скифов, – обдумывал ситуацию патриарх. – И мы будем плохими христианами, если не используем этот бесценный дар… Хроники синкела Феодора рассказывают, как более двух- сот лет тому скифы-россы уже нападали на Константинополь вместе с аварами и персами. Казалось, огромная и дикая силища варваров сметёт град. Но всемилостивейшая Богоро- дица устроила так, что греки сумели уничтожить моноксилы россов, которые аварский каган отправил для перевозки персов с другого берега. Не получив помощи, авары ушли. Град Константина вздохнул свободно, а Святая церковь в честь избавления от варваров составила акафист „Взбранной Воеводе победительная“. Теперь сей акафист звучит под сводами хра- мов с новой силой, ибо Пресвятая Богородица опять защитила нас от диких скифов. И сей- час я буду говорить с их поверженным предводителем…»

Высокорослые смуглые воины ввели и поставили перед патриархом человека, вид которого в первый миг даже несколько смутил главу Константинопольской церкви. Некото- рое время Фотий с интересом рассматривал загадочного варвара. Небольшого роста, свет- лые волосы, крепкий, но далеко не атлетического сложения, – ни статью, ни манерами он никак не походил на предводителя. Только вот глаза, серо-водянистые, холодные и, кажется, ничего не выражающие. Странно, чем он мог заставить повиноваться себе этих могучих яростных воинов? Волки не ходят за бараном, только за матёрым волком…

Он указал пленнику на широкую мраморную скамью с вырезанными в виде львов нож- ками из более тёмного мрамора. В ответ варвар ещё раз склонился в знак благодарности и сел на указанное место. Его Святейшество исподволь продолжал изучать необычного гостя. Скамья стояла так, что на лик варвара падало достаточно света из окон небольшого купола, которым было увенчано помещение, сам же Фотий оставался в тени. Патриарх заговорил, а стоявший рядом худощавый бледноликий монах тут же стал повторять его речь на словен- ском:

  • Я патриарх Константинопольский именем Фотий, а кто ты и зачем пришёл сюда с воинами?
  • Я воевода киевского князя Дира, именем Аскольд, шёл со своими воинами на лодьях, когда налетела великая буря и разметала нас.

Неожиданно уверенный и хорошо поставленный голос пленника несколько удивил патриарха. Обычные воины и даже большинство военачальников не блещут ораторским даром, а тем более во вражеском плену, пережив жестокую бурю… Что ж, будем прощупы- вать этого варвара дальше.

  • А куда же ты направлялся, воевода, вместе с великим флотом из двухсот лодий? – поднял бровь Фотий.
  • Ну, не столь уж велика сила под моим началом, двухсот лодий точно не было, это наговоры, – всё так же не смущаясь и не выказывая никакого страха, ответил Аскольд. – А куда путь держал с воинами, то тайна княжеская, не моя. Одно скажу, не на твою державу мы шли.

«Каков хитрец сей стратигос россов, видно, что с ходу придумал объяснение, и дер- жится уверенно», – отметил про себя патриарх.

  • Могу поклясться Перуном в том, что имел я намерение пройти через Великую про- току в Море Срединное, но нежданная буря сим намереньям положила конец, – голосом полным убеждённой искренности продолжал Аскольд.
  • А чьи же воины пограбили и пожгли предместья, склады и лавки на берегу? – быстро вопросил патриарх.
  • Мои воины хотели после дальнего морского пути купить кое-что в прибрежных лав- ках, а торговцы воспротивились и отказались продавать товар, тогда мои воины взяли нуж- ное силой, и только. Может, при этом под горячую руку и сожгли чего-нибудь, но зачем же злить усталых и раздражённых воинов?
  • Но твои спутники, они же подтвердили, что шли на Константинополис, чтобы погра- бить его дворцы и монастыри, обрести многие товары из тех, что находятся в бесчисленных кладовых наших торговцев?! – несколько сбитый с толку невероятной наглостью чужезем- ного стратигоса, промолвил с некоторым возмущением Фотий.
  • Несчастные люди, только что чудом избежавшие гибели в пучине морской, готовы сделать любое признание, лишь бы остаться в живых, разве не так?

Даже достаточно умудрённый знанием придворных интриг Фотий не сразу нашёлся что ответить дерзкому северному варвару, продолжавшему совершенно простодушно гля- деть на патриарха своими серо-водянистыми очами.

  • А ещё желал я больше узнать о боге вашем, который, как рассказали, способен тво- рить великие чудеса.

Фотию показалось, что последнее заявление было неожиданным даже для самого вар- вара, который продолжал говорить всё тем же вдохновенным, хорошо поставленным голо- сом, умело играя им, что настоящий музыкант, перебирающий струны лютни. Патриарху даже пришлось тряхнуть головой, отгоняя наваждение голосовых переливов, заставляющих невольно верить тому, что рёк сей необычный пленник. Его Святейшество всё с большей ясностью начал понимать, что перед ним редкостный хитрец и лжец.

«Вот в чём сила предводителя диких скифов, – с облегчением молвил себе Фотий. – Он владеет силой убеждения, к тому же чрезвычайно хитёр и жаден». Необычные способ- ности варвара восхитили патриарха. А когда ты понимаешь, в чём заключается сила врага, её можно тут же обратить в слабость.

  • Хорошо, коль ты пришёл учиться Христовой вере, то получишь всё, зачем пришёл! – проговорил патриарх, незаметно переходя на высокопарные ноты, заданные речистым плен- ником. – С тобой будут вести беседы мои лучшие богословы и епископы, они вооружат тебя истинными знаниями. Будучи просвещённым Христовой верой, ты станешь непобедимым,

ибо вера сия укрепляет дух, а Господь указывает верный путь. С Богом! – Патриарх махнул рукой, и рослые смуглые воины тут же встали с обоих боков подле Аскольда.

Фотий видел, что варвар ещё хитрил и хорохорился, но где-то внутри уже посели- лось зерно, умело обронённое в его изворотливую и сребролюбивую душу. Роскошь Святой Софии, богатство царского дворца и патриарших палат, услужливые рабы и рабыни, термы, еда, вино, одеяние – всё подготовило благодатную почву для всходов.

Фотий и прежде был уверен в превосходстве собственного разума над окружающими людьми, но с недавнего времени стал чувствовать себя как бы центром некой большой разум- ной и направляющей силы. Сегодня же пришло внутреннее убеждение, что с Божьей помо- щью именно ему удастся покорить этих диких и необузданных варваров-россов.

После ухода скифов на побережье и в порту Константинополя принялись отстраивать разрушенные варварами дома, ограды, склады и лавки, а в Магнаврском дворце по настоя- тельной просьбе патриарха Фотия собрались на совет император Михаил, сам патриарх и кесарь Варда.

Может, оттого, что много времени проводил в раздумьях и чтениях древних филосо- фов, или потому, что был знаком с некоторыми языческими тайными знаниями, Фотий являл собой редкий тип человека, который наряду с практичной повседневностью постоянно ощу- щал многие неведомые нити связей с окружающим миром. Вот и сейчас эти загадочные вар- вары-россы были для него не просто ордой сильных воинов, вдруг возникших у ворот града Константина, как видели их легионеры и монахи, но живой частью целого мира, откуда-то с севера, мира чужого и грозного. Оттого он понимал, что главную опасность представляют не эти пришлые россы, но само место их обитания, из которого они явились, иной склад мыслей и всей жизни, которая породила их и породит ещё многих на погибель христиан- скому миру. Патриарх не только понимал это своим просветлённым разумом, но и чувство- вал каким-то внутренним чутьём, а вот каким именно, он не мог объяснить никому, да и не собирался. Не нужно объяснять людям то, чего они не в состоянии понять, им нужно давать только чёткие и ясные указания.

  • Народ, живущий где-то далеко от нас, варварский, кочующий, гордящийся оружием, народ, доселе не именитый и не считаемый ни за что, стоящий наравне с рабами, так грозно и неожиданно нахлынул на наши пределы, как морская волна на сушу, – уверенным тоном преподавателя начал патриарх, и Михаилу показалось, будто он снова сидит на лекции у про- тоспафария Фотия. – Мы начали важное для Империи дело по обузданию диких северных варваров, однако никоим образом не должны ослаблять наших усилий, иначе они вернутся, – продолжил Фотий и на некоторое время умолк, давая каждому время обдумать сказанное.
  • Почему мы всё-таки отпустили этих ужасных скифов, да ещё и снабдили их про- визией, вместо того чтобы жестоко покарать за набег, за сожжённые предместья и вообще за дерзость самого нападения на Империю? – возмутился молодой император. – Их нужно было казнить страшной мученической смертью, чтобы отбить охоту ходить на нас войной!
  • Потому, Михаил, – негромко, но веско отвечал Варда, – что дикому зверю лучше предложить кусок мяса и попытаться приручить. Иначе, верно говорит отец Фотий, восста- новив силы, он придёт снова.
  • Зачем ждать? Отправить армию для разгрома этих северных скифов, как мы посту- паем с арабами, и всё! – решительно махнул рукой Михаил.
  • Стоит ли рисковать нашей армией? – поморщился Варда. – Один поход на Киефф и другие города россов потребует огромных затрат, ведь их страна находится далеко от Импе- рии, и она весьма обширна… И потом, мы ведь уже начали договариваться, и полсотни вар- варов, которые согласились за добрую плату служить императору Ромеи, – хороший залог

на будущее! Как, Михаил, нравится тебе новая охрана? Высоки, стройны, а воинской злости у каждого на десятерых. Вот как их надо использовать!

  • Да уж, – пробормотал Михаил, вдруг смиряя прежний пыл. – Хороши! – В очах его вдруг блеснула паволока, какая всегда появлялась при взгляде на женщин. Причиной тому была дочь одного из новых варяжских телохранителей Евдокия Ингерина, на которую он успел положить глаз. – Хороши, дьявольски хороши! – с удовольствием повторил импера- тор, мысленно рисуя образ нового любовного приключения. – Я повелел в моём загородном дворце у святого Маманта выделить помещения для казарм, где будут обитать эти воины- скифы, которые поступили на службу в мою императорскую гвардию. Но против остальных варваров я бы отправил армию!

Патриарх сурово поглядел на собеседников, как на учеников, которые не могли отве- тить на его очередной каверзный вопрос, и со значением в голосе продолжил:

  • Мы не станем отправлять к россам свою армию, ни императорскую, ни армию фем! – Фотий выдержал паузу, как подобает настоящему оратору. – Есть другой способ, не требую- щий больших затрат и огромной армии! Чтобы осы не кусали, нет смысла махать руками или убить десяток из них, нужно обезвредить само осиное гнездо, и тогда исчезнет опасность быть ужаленным.
  • Каким же образом, Святейший, ты собираешься усмирить варваров?
  • С Божьей помощью, Михаил, – с нажимом произнёс патриарх, опять выдержал паузу и уже совсем негромко, но выразительно и со значением, продолжил: – Мы отправим к север- ным варварам то, против чего они не умеют сражаться, ибо даже не могут представить это полем боя. К ним прибудут наши проповедники, лучшие проповедники. Как зубья черепа- хового гребня в волосы, они войдут в головы неискушённых варваров, неся Слово Божие. Только поменяв их мысли, мы можем сделать их послушными Империи, как свирепых псов покорными своему хозяину, – заключил Фотий. – Для начала предлагаю послать одного из лучших моих учеников в Херсонес, где, как мне известно, находятся Священные книги, написанные их варварскими письменами. Только через родное слово мы сможем овладеть их сознанием, ибо ни греческую речь, ни латынь они не разумеют.
  • Твой ученик, Святейший, умеет читать варварские письмена? – удивлённо вопросил Варда.
  • Он владеет многими языками, в том числе и языком сих варваров-россов, ведь он сам родом из Фессалоник, – произнёс Фотий, в задумчивости потирая двумя перстами перено- сицу своего орлиного носа.
  • Этот ученик, случайно, не Константин из Фессалоник? – с некой радостью в голосе спросил Михаил. Ему живо вспомнился прилежный и тихий сотоварищ по учёбе, которого они наделили прозвищем Святой.
  • Он самый, – подтвердил патриарх. – Через него я общался с этим варваром Асколь- дом. К тому же из Хазарии приходят плохие вести: христиан притесняют, многие из наших братьев томятся в рабских оковах, как последние язычники! Думаю, Константин после Хер- сонеса должен отправиться в Итиль и вступить в теологический спор с иудейскими бого- словами. Это поможет ослабить давление на христианских купцов и гарантировать им нашу защиту. Как вы на это смотрите?
  • Хорошо, а сможет ли он достойно представить веру Христову в споре с изощрёнными иудейскими богословами? – с некоторым сомнением молвил кесарь.
  • Это лучший из моих учеников, – веско ответил Фотий. – Если он не сможет убедить в своей правоте иудеев, то никому в Империи сделать этого лучше не удастся!
  • Такой поездке должно предшествовать выполнение мер безопасности, – изрёк Варда. – Я сегодня же распоряжусь, чтобы купцы прихватили с собой письма нужным людям

в Итиле, которые вхожи к беку и умеют с ним договариваться. Теология теологией, но я воин и более рассчитываю на привычные мне способы – оружие, деньги и наших трапезитов.

  • Прекрасно, это я и хотел услышать, – удовлетворённо кивнул патриарх. Он взял серебряный колокольчик и несколько раз привычным движением встряхнул его.

Молодой, хорошо сложенный монах почтительно склонил голову перед владыкой, и тот тихо о чём-то распорядился.

Асикрит Фотия вышел, и вскоре в помещение явился человек лет тридцати с тонкими чертами несколько бледного лика, с длинными русыми волосами и бородой. Его серые очи иногда вспыхивали внутренним огнём не то страстной веры, не то убеждённости. Он был в скромной одежде монаха, но с крестом священника на груди.

  • Нет, ну теперь я бы точно предоставил Святому возможность сыграть роль Христа в наших сумасшедших мистериях! – радостно воскликнул Михаил, оглядывая худощавую стать бывшего сотоварища по учёбе. – Не надоело сидеть в монастыре? Присоединяйся к нашему славному действу!
  • Приветствую тебя, император, да продлит Христос Всемилостивый благие дни тво- его царствия! – низко кланяясь, приятным голосом молвил Константин. А про себя поду- мал, что именно из-за сих богохульных мистерий он вынужден был удалиться в монастырь. Михаил не оставлял его в покое ни в Магнаврском училище, ни в Софийской библиотеке, где Константин намеревался работать. Отказывать императору было нельзя, а соглашаться он не мог по причине искренней веры.
  • Погоди, Михаил, – остановил племянника Варда. – Мы сейчас обсуждаем серьёзные

дела.

  • Константин, – несколько торжественным тоном обратился патриарх к бывшему уче-

нику, – Империя намерена поручить тебе важную миссию.

  • Я готов исполнить любое поручение на благо Великой Ромеи и веры Христовой, – негромко, но твёрдо ответил священник, слегка кашлянув.
  • Я знаю, что ты владеешь языком варваров-россов, а умеешь ли ты читать их пись- мена?
  • Смотря какие у них знаки, ведь у многих варварских народов свои письмена. Но если нужно, я быстро ими овладею, как, например, письменами арабов. Мне только нужны одинаковые тексты, написанные на греческом и русском.
  • Насколько мне известно, князю Бравлину, первым из россов принявшему крещение в Херсонесе, именно на его языке читали Священные Писания. Якобы они были переведены епископом Готским Иоанном. Их нужно найти. Они должны быть либо в библиотеке Хер- сонеса, либо в одном из монастырей.
  • Если епископ готский, то и перевёл он, наверное, на готский язык? – уточнил Варда.
  • Готской называлась епархия, а сам Иоанн был выходцем из местных тавроскифов, – заметил патриарх. Он перевёл пристальный взгляд на Константина. – Вторым важнейшим поручением Империи для тебя будет поездка в Хазарию, – и он обосновал необходимость столь дальнего путешествия.
  • Хорошо, Святейший, но прежде я должен совершенствовать свой хазарский язык, – отвечал Константин тихим, мягким голосом.
  • Ты пробудешь сколько надо в Херсонесе. Там много хазар. Им принадлежит часть климатов на Гераклейском полуострове, они захватили даже некоторые наши приходы, кстати, с этим тоже постарайся разобраться. После овладения письмом варваров Всевыш- ний предоставит тебе возможность отточить силу слова Божьего на окрестных народах, и прежде всего на скифах и хазарах. Ты должен вести себя очень осторожно среди этих диких народов. Не перечь им, не провоцируй, войди к ним в доверие, изучи их богов и обычаи, их силу и слабость. И тогда, обладая логикой, ударь святым словом в уязвимые места, пере-

верни в их голове представление о мире, посели растерянность в их душах и стань для них пастырем, который один знает, как вести стадо Христово по узкому пути над страшной без- дной невежества!

  • А воины вольного города будут тебе в помощь, – добавил Варда. – Я дам указание стратегу Херсонеса.
  • Пусть Господь наш единый Иисус Христос пребудет с тобой, Константин, благослов- ляю тебя, и помни: от того, как ты справишься с поручением, зависит очень многое, сын мой! – молвил патриарх, привычно осеняя священника крестным знамением.

Глава 2 Гроза

Лета 6376 (868), Таврика

Отрок годов пятнадцати с чуть рыжеватыми, выгоревшими на солнце волосами, опер- шись на лёгкую палицу, следил за стадом овец, которые неспешно спускались с камени- стого склона, старательно, почти до самых корней, поглощая наполовину высохшую траву. Дождей не было с самой весны, трава не росла, и на месте пастбищ оставалась голая серая земля. Бурый, с белыми пятнами пёс, привычно обежав отару, взглянув на хозяина, вильнул хвостом, сообщая, что всё в порядке, и тут же растянулся под жидкой тенью куста, тяжело и часто дыша.

  • Что, Рудой, жарко тебе в шубе, небось опять клещей насобирал? Дай-ка погляжу, брат. – С этими словами юный пастух присел на камень и принялся осматривать своего лох- матого помощника. – Вот, двоих кровососов вытащил. А с жарой ничем помочь не могу. Скоро старейшины пойдут к Священному Дубу, станут творить обряд, чтоб дождь вызвать. На него только надежда, – продолжал беседовать пастух с четвероногим другом. – Дуб-то у нас особенный, другого такого на всей земле не сыскать! Вот ты ведаешь, отчего меня Грозой зовут, а? Не ведаешь, и не оттого вовсе, что я грозным нравом отличаюсь, как раз сам по себе я тихий, а прозвали так после случая одного. Мать мне после не раз сказывала, – вспоминал пастух, иногда бросая взгляд на лениво передвигавшихся овец. – Не было мне тогда ещё и двух лет от роду, как занемог я крепко, ни снадобья, ни заговоры не помогали. Не ел уже почти ничего и кровавым проносом исходил. Мать моя, видя, что гибнет её дитя, взяла меня на руки и пошла в горы к волхву Хорсовиту. Поглядел волхв на меня, на мать поглядел и молвил ей такое слово: «Я один хвори сей не одолею, идти надобно к Дубу Священному, он Древо Перуново, покровитель воинов, а всякий муж есть воин. Торопиться надобно, иначе через день-два не станет сына твоего». Через каменья по узким горным тропкам отправи- лись они вниз и уже затемно дошли к месту священному. И стал волхв среди ночи молитву творить и просить Древо силой своей Перуновой дитя от немочи избавить. Долго обращался он к Дубу. И тут раз-другой налетел свежий ветер. Облака заклубились, закрыли луну, и сверкнули первые молнии. Потом небо раскололось грозой и хлестнул ливень.

Несколько раз молнии, посылаемые с небес Громовержцем-батюшкой, едва нас не поразили, совсем недалече вонзаясь в огромные валуны. Спотыкалась матушка о те камни, скользила по суглинку размокшему, Хорсовит меня у неё взял, и так с трудом добрались домой.

А наутро узнали, что ночью Перунова стрела поразила одного из наших коней, да так сильно, что он частью обуглился.

Зарыдала матушка, запричитала, что Перун послал худой знак. А Хорсовит поглядел на коня и молвил:

  • Всегда даются людям знаки божеские, только читать их надо правильно. Перун сей жертвой священной сам указал на путь оздравления дитяти. Вели-ка мужу сего коня разде- лать, часть жертвы Перун уже взял. Себе тоже возьми часть и мясом жертвенным корми потихоньку мальца. Кости потом принесёте, и я закопаю их под Дубом Священным.

Подивилась матушка, но не стала перечить волхву. Начал я пищу ту священную при- нимать по крохам малым сначала и через седмицу смог на ноги встать, а потом и вовсе про хворь забыл. Только сызмальства и поныне, когда начинается гроза или буря, метель в горах

или на море волнение, не могу я, как все прочие люди, дома под крышей прятаться. Тянет меня сила неведомая вон из жилища под удары ветра и сверкание молний, и так мне оттого хорошо становится, и столь силы прибывает, будто прямо с небес она на меня изливается вместе со струями ливня или хлёсткими снежными вихрями, что удерживать меня беспо- лезно. Оттого и назвали меня Грозой, так-то, брат Рудой. Частенько посылала меня мать с чем-то из её вкусной стряпни к волхву с благодарностью, а он на мои любопытные рас- спросы про устроение неба, звёзд да солнечного пути по небесному своду много чего рас- сказывал. Как какие созвездия называются, как по ним путь в ночи найти в море ли, в горах или степи ровной, как время узнать опять же по солнцу и звёздам… Мудро, брат Рудой, и страсть как любопытно! Я и до того любил на небо глядеть, а после тех рассказов волхва и вовсе потянуло меня к небесам, как к чуду божескому истинному! Бывает, проснусь в ночи, гляжу на звёзды и планиды, на огни небесные, что к земле летят и исчезают над ней, вспых- нув искрами, и аж слёзы на глаза наворачиваются…

Задремавший было под мерный голос пастуха пёс вдруг навострил чуткие уши, под- нял голову, а потом, вздыбив шерсть на холке, с лаем бросился в сторону кустов, отделяв- ших склон от тропы. Послышались чьи-то голоса. Гроза поспешил за собакой и осторожно выглянул из-за кустов. На тропе два крепких бородатых мужа в длинных серых одеяниях отмахивались палками, защищая от собачьих клыков не столько себя, сколько худощавого русоволосого мужа, одетого тоже в длинное, но светлое одеяние.

  • Рудой, нельзя, чего подорожных трогаешь? А ну, мигом к овцам, я тут сам разбе- русь! – повелительно прикрикнул юноша, выходя из кустов. – Кому я велел, а? – Он ещё раз оглянулся на отошедшего, но медлившего с выполнением наказа пса.

Убедившись, что лохматый помощник удалился, Гроза обернулся к прохожим. По одежде это были монахи, коих он встречал не раз, но по тому, как споро и согласно они защи- щались от пса, более походили на воинов. Третий же, в светлом, похоже, был их господи- ном. На вид годов тридцати, ростом чуть выше среднего, худощавый, с узкими плечами, но чрезвычайно приятной внешности: русые власы, борода, глубокие серые очи, тонкие черты лица. Капли испарины выступили на его красивом бледном челе от подъёма в гору, дыхание было учащённым.

  • Не боись, Рудой вас не тронет, он не злой вовсе, просто отару охраняет, – молвил юный пастух прохожим. Проследив зорким оком путь незнакомцев по тропе, увидел в конце её, где она выходила на проезжую дорогу, остановившийся воз, запряжённый парой сытых ухоженных коней.
  • Благодарю, – молвил путник по-словенски, но с незнакомым пастуху выговором. – Мы из Херсонеса едем, нет ли у тебя воды? Та, что брали с собой, уже закончилась из-за этой нестерпимой жары. Думали пополнить запасы по дороге, но нам не попалось ни одного доброго источника.

Юный пастух, достав из сумы, протянул высушенную тыкву с ещё холодной водой и подивился, какие у сего мужа тонкие, белые, непривычные к работе руки.

  • Где ты набрал воду? – спросил путник.
  • Там, наверху. – Пастух указал рукой на гору, с которой неторопливо спускалось стадо.
  • Как же вода может быть наверху, если её нет даже внизу? – Подорожный смотрел на пересохшее русло ручья.
  • Похоже, ты не знаешь наших мест. У нас на вершине горы может быть поляна, ровная, как божья длань, где растут совсем другие деревья и травы, чем внизу. И там бьют родники. Вода у нас часто выходит из скал и в них же скрывается. А ты кто есть и куда идёшь? – Гроза был рад поговорить с кем-нибудь.
  • Я путешествую, изучаю разные веры, читаю всякие письмена, я философ. – Заметив, что слово это незнакомо юноше, пояснил: – Философ – это тот, кто Бога познать стремится,

жизнь человеческую изучает, в науках разных преуспел и о том другим рассказать может. Зовут меня Константин. Мне сказали, что здесь есть древний скальный монастырь, я хотел подняться к нему. А ты, я вижу, из местных тавроскифов?

  • Так вы, греки, нас зовёте, а мы себя русами именуем, – молвил Гроза, отметив про себя, что говорит с ним лишь бледноликий, а его сотоварищи хранят полное молчание. – А древний монастырь здесь не один, все стены пещерами изрыты. Скоро будет садиться солнце, мне пора гнать отару в селение. Если хочешь, пошли со мной, там тебя и спутников покормят, подскажут дорогу, куда тебе надо, да и поговоришь со старейшинами о богах, коли ты философ. Я в этом мало смыслю, больше в небо глядеть люблю, ветер да травы слушать. А коли тебе веры разные любопытны, то завтра наши старейшины будут говорить с богами и кликать дождь у Священного Дуба, вот тогда всё сам и увидишь!

Бледноликий на минуту задумался. Потом что-то сказал спутникам на греческом. Один из них протестующе замотал головой, но бледноликий, похоже, его убедил.

  • Пойдём, отрок, в твоё селение. Всё равно в монастырь мы нынче не поспеем, и лучше где-то переночевать, тем более хотим поглядеть на ваш дуб, о котором много наслышаны.
  • Рудой, – громко кликнул пастух своего лохматого помощника, – а ну, заворачивай барашков домой!

Пёс ответил радостным лаем.

Они спустились вниз, и греки, забрав свой воз с лошадьми, последовали за юношей.

  • С Богом нужно говорить в храме, через священные книги и молитвы, а не возле какого-то дуба или сосны, – назидательно молвил по пути философ, время от времени сухо покашливая.
  • Так Дуб-то живой, да к тому же священный, он не какой-нибудь, а особенный, я, скажем, ему жизнью обязан. Вот ты в книгах ведаешь много, а они разве живые?
  • Эти книги писали мудрейшие учёные и монахи по наущению самого Бога Всевыш- него! – поднял многозначительно палец вверх путник. – Каждому человеку надо их читать или хотя бы слушать толкования от знающих эти Писания людей, поскольку они свидетель- ствуют о Боге и Истине.
  • Так на что мне читать о боге, коли он вокруг меня, я его всегда вижу и слышу? – изумился пастух. – Тебе волхва нашего Хорсовита повидать надобно, вот кто тебе складно о богах расскажет, брат Константин. Он мне много порассказал о небе, богах, да и книги у него разные были, на досках да кожах писаные.
  • А где он ныне?
  • Так в селении, с гор спустился, завтра же моление о дожде, – ответил пастух, погля- дывая, как Рудой заворачивает отбившихся овец. – Погоди!

Вскинув палку, пастух побежал в другую сторону, потому что несколько животных задержались среди больших камней и начали потихоньку отделяться от отары.

  • Куда собрались, не наелись за день, ишь, ненасытные! – сердито крикнул на них Гроза. Он тогда не мог и представить, кого ведёт в родное селение и как появление сего учё- ного грека изменит в одночасье и его, Грозы, привычную жизнь, и жизнь всех соплеменни- ков.

Путников, как водится у славян, приютили и накормили. Потом стали расспрашивать, кто и откуда.

  • Сам-то я родом из Солуни, – молвил философ.
  • Из мест древней Иллирии, выходит? – переспросил Хорсовит. – Тот-то я гляжу, ты с нами схож и по-славянски речёшь. Иллирийцы были гордым народом, прозванным так по имени их прародителя Иллара, что значит «свободный».
  • Императоры Диоклетиан и Юстиниан – иллирийцы, как и римский историк Аппиан, – не без гордости заметил гость.
  • Да, несмотря на завоевание римлянами и греками, иллирийцы сохранили внутрен- нюю свободу, которую несут в себе, чтобы когда-нибудь вновь возродиться великой держа- вой. Ты не должен забывать своего происхождения, – молвил волхв, пристально глядя на философа, – и я буду называть тебя Иллар.

Они поговорили о богах – римских, греческих, иллирийских, славянских. Потом фило- соф осторожно стал касаться Христовой веры. Вокруг собралось много жителей.

  • Константинополь, конечно, далеко от Херсонеса, но с ним многим народам прихо- дится считаться, – говорил Иллар. – И самое главное, Империя не бросает в беде своих детей- христиан. Я вот в скором времени отправляюсь в Хазарию по велению нашего императора Михаила, кесаря Варды и светлейшего патриарха Фотия, которые узнали, что в Хазарии иудеи и арабы притесняют христиан. И я иду замолвить за них слово Божье и избавить от рабства.
  • И ты не боишься идти один, ну даже вдесятером в их логово? – спросил дед Ключник.
  • Нет, не боюсь, потому как слово Божье – самое сильное оружие, – уверенно ответ- ствовал Иллар. – Я учу детей грамоте, а людей заветам Христовым, и все деньги, что мне платят, я трачу только на то, чтобы выкупить наших братьев-христиан из рабства.
  • Сие похвально, – отозвался Ключник. Старейшины согласно закивали.
  • И вы, ежели окреститесь, – продолжал далее неожиданный гость, – тоже получите защиту великой Империи, а ещё более – Единого Бога Иисуса Христа.

До глубокой ночи длилась та беседа волхва и старейшин с Илларом, но так и закон- чилась ничем. Не захотели русы принять чужую веру, и опечаленный их отказом философ вместе с монахами поутру покинул селение.

Гроза находился на склоне, как всегда зорко поглядывая не только на овец, что разбре- лись меж камней, выискивая пожухлые пучки травы, но и по сторонам. Было около полу- дня, когда привычный взгляд остановился на соседней горе, над которой клубились серые облачка. Туман или за вершину зацепилась долгожданная туча?

«Какой туман? – мелькнуло в голове. – Солнце жарит неимоверно, и сушь стоит уже сколько седмиц. А тучи не бывают такого цвета, дым, точно, дым!» Сердце тотчас тревожно сжалось. Юноша рванулся вверх по склону своей горы. Гроза поднимался борзо, как только мог, тяжело дыша, уже не стараясь унять рвущегося из груди сердца, быстрее, быстрее… Добравшись до вершины и почти ничего не видя от сонма пляшущих перед глазами разно- цветных кругов, пастух почти рухнул на камень, невдалеке от которого были сложены сухая трава, ветки, обломки дерева и кора.

Хриплое «ка-р-р» пробилось сквозь шум в ушах. Взглянув на горку дров и хвороста, юный пастух узрел большого ворона, восседавшего на самом верху подготовленного кост- рища.

  • Ну вот… нашёл где сидеть, сейчас запалю… лети себе! – хриплым, под стать воро- ньему, голосом с трудом проговорил Гроза.

Ещё раз недовольно каркнув, ворон, едва взмахнув своими большими крылами, поймал поток ветра, почти всегда дующего над вершиной, и, распластавшись, заскользил над каме- нистыми склонами. Пастух достал из сумы кресало. Руки дрожали и не слушались. Не сразу он смог разжечь огонь, ругая себя за слабость. Наконец робкий огонёк куснул сухую тра- винку, перекинулся на другую, и вот пламя охватило весь высохший до звона пучок. Костёр разгорался быстро и жарко. «Дым, нужен дым!» Гроза нагрёб за камнями травы вместе с землёй и ракушками и бросил их в огонь, костёр задымился. «Всё, теперь скорее вниз, в селение! Стой, а овцы? Их гнать в селение долго, оставить здесь тоже не дело». Пока бежал к стаду, пришло решение: загнать овец в расщелину под нависшей скалой, тут их вовек никто

не найдёт. Он очень торопился, и всё равно прошло достаточно времени, пока сделал всё, как надо.

  • Стереги, брат Рудой, чтоб ни одна не вышла! – строго велел он псу. – Ежели меня не будет до вечера, тогда погонишь домой, уразумел? Такие, брат, дела, враг идёт, а кто, пока не ведаю, стереги!

Пёс жалобно заскулил, когда его хозяин быстрым шагом стал уходить прочь, но, погля- дев на сбившихся под наскальным козырьком овец, понурил голову и вернулся к службе.

Гроза решил идти не той дорогой, которой обычно гнал овец, а короткой, через ущелье. Он стремился быстрее добраться до селения, где, наверное, уже собирались все, кто мог сражаться. Сумка, в которой лежали огниво, кистень, свирель и тыква с остатками воды, била по бедру, но юноша не замечал этого. Тяжело дыша и смахивая пот с чела, Гроза бежал вниз по склону. В спешке он не заметил, что камень на краю тропы изрядно потрескался, и ступил на него. Нога ушла вместе с камнем вниз, тело качнуло в сторону обрыва. Потная рука ухватилась за другой камень, гладкий, как колено, но тут же соскользнула с него. Юный пастух старался ухватиться хоть за что-то другой рукой, прижаться всем телом к горячей скале, но…

«Всё, не успел!» – тоскливо мелькнуло в голове. Он беспомощно сползал по камени- стой осыпи, и опоры под ногами уже не было…

Вдруг кто-то невидимый схватил его за суму, да так крепко, что юноша, дёрнувшись, беспомощно завис над обрывом.

  • Ха-ха-ха! – громко, почти по-человечески, насмешливо прозвучало над головой.

Гроза задрал голову и увидел, что зацепился не то за сук, не то за корень некогда росшего тут можжевельника, а вверху, в блёкло-синем, словно тоже выгоревшем, подобно степи, небе, парил, расправив крылья, тот самый огромный ворон.

Радость и некоторая обида придали пастуху силы. Очень медленно, размягчив тело, как учил его Вергун, наставник по воинской здраве, волной вытягивая руку, Гроза дотянулся до корня и с облегчением ощутил его небольшую, но крепкую плоть. Так же размеренно стал подтягивать вторую руку, плечо, грудь, а потом очень осторожно ноги, одну, а за ней дру- гую… Когда рука снова дотянулась до гладкого камня, с которого недавно сорвалась, а нога нащупала опору, он так же плавно, но уже быстро собрал тело в комок и выполз наверх. Сел, прислонившись к горячему боку скалы. Прося прощения за свою торопливость, поблагода- рил за спасение скалу и ворона, который, сделав напоследок ещё один круг, величественно удалился по своим делам. Гроза почти явственно услышал: «В горы гряди, в оба гляди. Одно око туда, где Боги, а другое, где ноги» – так часто рёк дед Ключник, когда учил молодых, как с горами да каменьями себя вести. Старик знал, о чём речёт, потому как не только здесь, в Таврике, все горы исходил, но прежде жил в горах Кавказийских, и там, в молодости, на такие высоты хаживал, куда и горные козлы не поднимаются, где каменья да ущелья одни, а на вершинах – вечные снега.

«Коли наверх собрался взойти, ты сперва горушку-то поприветствуй и попроси у неё, милой, дозволения сие сделать. И коли гора нахмурится облаком, не ходи, не дозволяет она, значит. Ты ведь в гости собрался, кто ж в гости-то незваным ходит, тати одни!» – воскли- цал дед и при сём выразительно встряхивал своей чудной клюкой из дерева, причудливо узловатого, в здешних местах невиданного. Всё это мигом вспомнилось пастуху, пока он вёл беседу со скалой.

Далее отрок спускался споро, но осторожно, засунув за пеньковый пояс рукоять кистеня, которым не раз приходилось отбиваться от волков. Гроза сам сплёл его из сыромят- ных ремней, утяжелив на конце медным шаром, который нашёл в одной из древних пещер. Когда пастух вышел из-за большого белого камня к началу утоптанной тропки, веду-

щей к селению, расположенному среди зелени кустов и фруктовых деревьев, он на миг оста-

новился, а потом, не помня себя, ринулся вниз, не видя ничего, кроме скачущих на раз- горячённых конях всадников, распростёртых тел и отбивающихся от врагов односельчан. Вящеслав стрелял из лука, Вергун настиг одного из ворожьих всадников и свалил его наземь. Грозе почудилось, что он уже не бежит по земле, а как бы летит над ней, но слишком медленно. На тропе появились два хазарских всадника. Они летели во весь опор, а ему чуди- лось, будто кони приближаются неправдоподобно медленно. Дубовая рукоять кистеня при- вычно легла в длань. Он не знал, что в краткий миг грозящей смерти всё запоминается так крепко, до самых мелочей. Нечто, похожее на длинный и узкий цветной мешок, лежало попе- рёк седла у одного из хазарских воинов, а другой придерживал перед собой мальца лет пяти в белой, измазанной рубашонке. Тот, что был ближе, с мешком поперёк седла, не сбавляя бега коня, метнул в пастуха сулицу, а второй воздел для удара лёгкий, чуть изогнутый хазар- ский меч. Гроза прянул в сторону, уклоняясь от сулицы, которая лишь слегка чиркнула плечо. Юноша упал почти под копыта хазарского коня, но в миг касания с землёй успел взмахнуть кистенём. Хазарский меч наверняка разрубил бы пастуха, коли б не малец перед всадником, который помешал хазарину наклониться при ударе как следует. В сей миг прочный плетёный ремень кистеня, влекомый над землёю тяжёлым медным шаром, обвился вокруг ноги хазар- ского коня, и тот на всём скаку с ржанием полетел наземь, изгибая шею. Кистень вырвался из руки, и Гроза встал на ноги, обезоруженный. Конь, вскочив, тут же вихрем понёсся далее, а плотный, но юркий хазарин, тряхнув головой, выхватил нож и бросился к пастуху, который не успел достать из сумки свой нож. Но лишь один шаг сделал хазарский воин, как оперён- ная русская стрела пронзила его грудь. Противник рухнул к ногам Грозы. Тут же промчался

мимо на буланом коне наставник Вергун.

  • Радимку возьми! – крикнул он на ходу.

Сброшенный конём малец лежал в неглубокой ямке. С замиранием сердца Гроза бро- сился к нему, ощупал. Кажется, цел, только чело и щека исцарапаны в кровь. Без созна- ния… наверное, ударился о камень. Оглядываясь, не скачет ли ещё кто из врагов, Гроза под- нял мальца на руки и понёс к селению. На сём недолгом пути, показавшемся вечным, он зрел безжизненные тела знакомых селян, детей, жён, стариков. Ещё недавно он встречался с ними, говорил, слушал сказы того же деда Ключника, который сейчас лежал у порога своего убогого жилища с разрубленной головой, а чуть поодаль валялся его чудной посох. Хоть и светило солнце, но Грозе казалось, что вокруг всё померкло. Чёрный сумрак окутал душу, заполонил мысли и сердце. Юноша опустился подле тела старого гороходца, не в силах идти далее, говорить или даже двигаться. Голова была пустой, гулкой и горячей, словно только что обожжённый горшок, в ней не осталось ни одной мысли. Непонятная боль давила сердце, а во рту ощущалась горечь.

Робкое движение мальца, а потом и его всхлипывающий голос заставили Грозу очнуться.

  • Живой? Ты живой, хороший мой, – не заметив, как и сам всхлипнул, молвил отрок, прижимая к себе спасённого мальца. – Сейчас, сейчас пойдём к мамке… – С трудом подняв- шись, он побрёл далее к жилищам.

Казалось, в пустом селении остались только лежащие на земле трупы. Но вот из укры- тий начали появляться схоронившиеся женщины и дети. Гроза с замершим сердцем огляды- вался вокруг, боясь узнать в очередном распластанном теле кого-то из родных. Дверь в их мазанку была отворена, но внутри никого не оказалось, только разбросанные вещи и разби- тая крынка на полу. Живы ли родные и где они, было неведомо. Юноша побрёл с мальцом далее.

  • Ну вот, Радимка, ты дома, – молвил Гроза, опуская дитя на землю. – Пойдём! Малец помедлил, а потом неуверенно засеменил следом по тропке к родному порогу.

Пастух быстрым шагом прошёл к жилищу соседей, но не успел отворить дверь, когда услы-

шал за спиной плач дитяти. Он обернулся и увидел за широко разросшимся смородино- вым кустом окровавленное тело молодой женщины, в которой узнал мать Радимки. Малец, несмело подойдя к матери, стал тянуть её за руку и просить: «Вставай! Мама, вставай!» Пастух будто окаменел, не зная, что делать. Потом с трудом оторвал дитя от мёртвого тела и понёс его прочь. Он снова обнял мальца, прижал к себе и, выйдя на край селения, бессильно опустился на плоский ноздреватый камень-известняк. Тут и встретили его возвращавшиеся после боя односельчане. Среди них Гроза узрел отца и Вергуна.

  • Ты чего мальца мамке не отдал? – спросил Вергун, осаживая разгорячённого недав- ним боем и сумасшедшей погоней коня.
  • Нет у него больше мамки, – выдавил юноша, – зарубили Елицу…

Мимо проезжали другие односельчане, многие были ранены, некоторые везли отбитых у врага детей и жён. На ведомых в поводу конях поперёк сёдел лежали трупы погибших. Молодой пастух глядел на всё это молча. Вдруг он насторожился и вытянул голову. На одном из коней лежало до боли знакомое тело. Седые волосы развевались по ветру, а руки будто прощально махали в согласии с шагом лошади.

  • Убили нашего Хорсовита, – горестно промолвил Вергун, увидев, как прикипел Гроза взглядом к телу волхва. – Мог отсидеться в пещерах, да не стал. Тропу, по которой хазарский отряд сюда прошёл, в самом узком месте камнями завалил. А как стали хазары тот завал на обратном пути обходить по склону, принялся камни на них сверху скатывать. Стрелой его вороги достали, так и погиб наш волхв в сражении, как воин. Кабы не Хорсовит, успели бы скрыться, окаянные.

Молодой пастух поднял на наставника будто высохшие до дна глаза.

  • Отчего так? Мы ведь просто живём, никому зла не делаем, а они приходят нас убивать и грабить, отчего? – негромко, но с великой горечью молвил разбитыми при падении устами Гроза.
  • Мы отбили их и прогнали, жаль только, не всех настигли и не всех взятых в полон вернули, – ответил Вергун, слезая с коня и садясь рядом с пастухом на широкий, как стол, камень.
  • Завтра они могут прийти снова, не завтра, так через седмицу или следующим летом…
  • Придут, значит, опять будем давать отпор, – мрачно ответил наставник, глядя на потухшего и только чуть бессильно всхлипывающего Радимку. Потом он ещё раз-другой кинул странный взгляд на Грозу и наконец, собравшись с духом, негромко повторил: – Не всех, брат Гроза, мы смогли настичь и потому не всех полонённых отбили… – Он запнулся. – Звениславу… тоже, того… не смогли…

От неведомой и безжалостной боли перехватило дыхание, голос Вергуна стал отда- ляться и пропал совсем. Очнулся юноша оттого, что кто-то хлопал его по щекам. Обведя взором окруживших его людей и Вергуна с Радимкой на руках, Гроза не сразу вспомнил, где он и что с ним. Потом, когда дали воды и чуток полегчало, он поднялся и шатающейся походкой пошёл к родному дому. Туман перед глазами развеялся, но внутри осталось какое- то оцепенение, которое не ушло и тогда, когда увидел живыми и здравыми мать и отца, узнал, что лишился брата и только две из младших сестрёнок уцелели и стояли подле родителей, прижавшись к ним так крепко, словно боялись, что те сейчас куда-то исчезнут. Он кивал, даже что-то отвечал на возгласы матери, горестные от потери и радостные оттого, что он, Гроза, жив. Он понимал, что его обнимают, но не чувствовал этого.

Потом была горькая тризна по умершим и слёзы по тем, кого увели в полон. Но у Грозы уже не было слёз. С потерей близких и похищением той, которой он только любовался издали, о которой грезил в счастливых мыслях, что-то серое и тяжкое навалилось на плечи, как мешок с могильной землёй, вползло в душу холодным скользким гадом. Не ведал он,

как это серое и тяжкое зовётся и почто оно непрестанно мучит человека лютой тоской и безнадёгой.

Однако надо было продолжать жить и трудиться. Люди помогали друг другу, как могли. Осиротевшего Радимку семья Грозы взяла к себе, и он стал отроку названым братом, а роди- телям ещё одним сыном вместо уведённого в полон.

А вскоре, где-то через две седмицы, опять залаяли собаки и взметнулись в небо сиг- нальные дымы. Все тут же бросили свои дела и схватились за оружие. Несколько отчаянных отроков вмиг взлетели в сёдла и, как вспугнутые хищником птахи, разлетелись в разные стороны, чтобы изведать, откуда и каким числом идёт ворог, а дети и жёны, прихватив самое необходимое, узкими тропками устремились к тайным схронам.

Но двое отроков вернулись и известили, что на подходе к селению греческий воинский отряд остановился подле озера.

  • А с воинством тот самый Иллар, что про бога ихнего нам рассказывал! – громко выпалил один из юных дозорных.
  • Только от хазар отбились, а тут на тебе, греки… – горестно молвил кто-то из селян.
  • Так то ж философ, он нас заметил и кричит, чтоб мы приблизились и не опасались, – торопливо добавил второй отрок. – Я подъехал, а он речёт, мол, не бойтесь, мы с миром пришли, вот.
  • Хм, а коли с миром, то зачем воинов привёл? – озадаченно почесал затылок старей- шина Щука. – И что, стоят греки, к селению не идут?
  • Так, стоят на месте, коней поят.
  • Коль так, пойдём к ним, всё разузнаем, – решил старейшина.

Вскоре посыльные вернулись, ведя за собой философа, его двоих помощников и десятка два греческих воинов, которые были одеты в короткие греческие рубахи без рукавов, кожаные лорики и штаны до колен. На перевязи, надетой через плечо, в ножнах покоились римские мечи. Обуты в башмаки или сандалии. В левой руке они несли небольшие круглые щиты, а в правой держали свои шлемы с гребнями из конских волос. Следом поднимались два воза, один из которых вез большой, окованный медью сундук, а другой – воинское сна- ряжение.

  • Неспокойно на дорогах стало, – озабоченно рёк Иллар, – разбойники так и рыщут, приходится с охраной ездить. А как тут у вас?

Старейшины поведали горестную весть о набеге хазар.

  • А не я ли рёк вам, – укоризненно обратился Иллар к людям, – что не спасёт вас дуб ваш, не бог он, а только древо великое размером есть. И волхв ваш голову сложил, хороший человек был, да не вступились за него боги языческие, избави Господь от упоминания их имени! – осенил себя крестным знамением священник. – Вам просто необходимо принять крещение! – озабоченно молвил Иллар. – Если вы станете христианами, то окажетесь под покровительством Великой Ромеи, никто не посмеет вас тронуть! – горячо убеждал людей философ. – А иначе в любой миг разбойники скот ваш уведут, мужей убьют, а детей, женщин и отроков заберут для продажи на рынках невольничьих.
  • Про то нам не хуже тебя, почтенный философ, известно, – угрюмо отвечал старый дед. – Сколько наших юношей и детей те же хазары оскопили в Кафе, сколько окрестных народов захватили в рабство, не счесть.
  • Да и на ваш Херсонес сколько раз покушались, – молвил другой почтенный старец. – Благо стены у него прочные да воины добрые у вас там имеются.
  • Да, Ромейская Империя сильна и богата, и защищают нас воины, а не мирные хле- бопашцы и скотоводы, как у вас. И вы, коли станете под сень святого креста, получите под- держку нашу, как братья по вере. Сами видите, наши воины отменно вооружены, – указал на свою друнгу философ. – А в Херсонесе, Хорсуни, – поправился он, – есть железные латники,

которым даже стрела и меч нипочём. Мы не оставляем своих братьев по вере, и христианина из того же рабства гораздо легче освободить, чем язычника, потому что все страны мира знают: за каждым христианином стоит Великая Империя и сам Господь Иисус Христос!

Селяне загудели.

  • Можем и вправду все загинуть при новом набеге хазарском, – посетовал кто-то.
  • И дождя до сих пор ни капли не упало, – прозвучал тонкий юношеский голос.
  • Может, из-за того, что боги наши от нас отвернулись, прогневали мы их тем, что в вере своей древней сомневаться начали и словам чужинца внемлем, – рассерженно отвечал кто-то из стариков. – И совета испросить более не у кого, ведь Хорсовит наш погиб.
  • Так я же вам ещё с первой беседы рёк, что дерево не может быть богом и дождя оно не даст! – воскликнул философ, пользуясь общей растерянностью. – Ни дождя, ни защиты от врагов!
  • Объединиться надобно с другими родами русской Таврики, может, и Киев о помощи попросить. Там, рекут, новый князь, не то варяг, не то нурман, хазар побил и выгнал, и против греков ходил, – возразил Вергун.
  • Да что Киев, он далече, а Хорсунь-град вот он, под боком!
  • Но смог же князь Бравлин собрать всю Таврику и разбить греков, что тогда ею овла-

дели!

  • Однако после ваш князь окрестился и принял Господа Единого! – заметил тут же

Иллар. – Мало того, епископ Иоанн Готский, который был тавроскифом, перевёл святое Евангелие и Псалтирь русскими письменами! Я нашёл их в Херсонесе и по ним выучил ваш язык и письмо! Я привёз эту святыню вам, чтобы вы могли самолично услышать голос Бога Единосущего на своём родном языке!

Философ велел воинам достать окованный сундук, открыл его и показал селянам сви- ток и толстую книгу, сшитую из кожаных листов.

Люди заинтересовались, стали подходить, щупать, смотреть буквы.

  • А ведь правда, по-нашему написано, велесовицей нашей! – обрадованно воскликнул молодой знахарь Голубь, бывший у Хорсовита помощником.
  • Вот и почитай людям слово Божье, – предложил философ. Голубь мотнул головой:
  • Нет, лучше ты сам.

Иллар сел на подставленный чурбак, на другой положил перед собой книгу, вокруг прямо на траве собрались любопытствующие.

Им странно было слышать знакомые слова, слетающие с уст чужеземца, однако столь же странным казалось и написанное, – не понимали они и половины мудрых слов, переме- жаемых такими, как «грех», «покаяние», «диавол», «геенна огненная», а также имён ино- родных, многие из которых были схожи с хазарскими. Много, однако, было и таких слов, как

«свет», «дух святой», «троица единосущная», «жизнь вечная». А читал философ так благо- лепно и вдохновенно, так блистали очи его, что многие подпадали под очарование. Иллар охотно пояснял людям написанное, растолковывал понятным языком все премудрости.

Так продолжалось день и другой.

Спорили меж собой старейшины, склоняясь кто к принятию чужой веры, кто к тому, что сие есть предательство предков. А за это их поддержки в явском мире не получить более никогда, а значит, тем род свой обречь на погибель.

  • Не пойму я, что значит «грех первородный», – ворчал дед Щука. – Как это человек изначально в грехе рождается от прелюбодейства, коли любовь нам дана богами и рождение нового человека есть величайшее таинство Рода Всевышнего?! А жёны и матери есть наши богини земные, а не существа греховные. И что значит быть «рабом Божьим», коли мы есть

дети и внуки наших Великих Родичей – Отцов и Дедов Небесных… Не дойду я умом, хоть тресни!..

  • Что-то не хочется мне после смерти вместо нашего Ирия с богами и предками попасть в какой-то «небесный Иерусалим», – молвил Вергун. – Что мне там, русичу, среди чужих родичей делать? О чём беседу вести?
  • Философ так красно речёт и так много ведает, а Византия действительно великая и богатая держава, – возражали другие.
  • Мы уже один раз не послушались Иллара, и что вышло? Неужто лепше в рабство хазарское угодить, чем принять дружбу с греками?
  • А если нам уйти в горы, в леса и пещеры? – предлагал Гроза.
  • С детьми, скотом, скарбом домашним воинству греческому, мыслишь, трудно будет нас сыскать? – строго спросил наставник.
  • Неужто они станут из-за нас по горам шастать?
  • Станут. Они многих своих же христиан порезали и потопили только за то, что одному и тому же богу чуток по-разному молятся. Вон сколько греков из-за иконоборчества в наши земли переселилось, – одни считают, что нарисованным богам, называемым иконами, можно молиться, а другие – ни в коем случае. А нас, как они говорят, тавроскифов, да к тому же некрещёных, греки и вовсе за людей не считают, одним селением больше, одним меньше… Русы всё больше понимали, что не сегодня, так завтра им быть окрещёнными сим крас- норечивым греком, потому что, куда ни кинь, а всё одно клин. Не принять сейчас греческую веру – значит погибнуть от хазар, а не от хазар, так от иных разбойников. Выбор невелик. А помимо того, беспокойство вызывали и воины греческие, которые вели себя пока миролю- биво, но кто знает, как повернётся завтра, если вдруг Иллар рассердится, что люди не хотят

окреститься.

Спорили мужи, жёны и даже отроки, и начиналось от тех споров меж людьми разде- ление. Даже недавние побратимы друг другу противоречили, и во многих семьях тот разлад обозначился, пока окончательно не разделилось селение надвое.

На третий день мужики и юноши в чистых белых рубахах собрались на берегу неболь- шого озерца, образовавшегося из запруды горной речки. Помощники Иллара поставили на некотором расстоянии друг от друга два стола, на один установили подсвечник с тремя све- чами, а на другой положили крест, Евангелие и какой-то ящичек. Облачённый в невиданные златотканые одежды, Иллар перед аналоем прочёл молитву о том, чтобы быть достойным своей великой миссии. Затем зажёг свечи и стал перед народом.

  • Все повернитесь к западу – символу тьмы и тёмных сил, – велел он. – В этом обряде вы должны отвергнуться от прежних греховных привычек, отказаться от гордыни и само- утверждения, и, как говорит апостол Павел, отложить прежний образ жизни ветхого чело- века, истлевающего в обольстительных похотях. Поднимите руки вверх, как символ вашего подчинения Христу. По словам Иоанна Златоуста, это подчинение превращает рабство в сво- боду, возвращает с чужбины на родину, в Небесный Иерусалим. Я буду задавать вопросы, а вы должны отвечать: «Отрицаюся».

Отрицается ли каждый из вас Сатаны и всех дел его, и всех демонов его, и всего слу- жения его, и всея гордыни его?

  • Отрицаюся, – вразнобой негромко произнёс каждый из стоящих с поднятыми руками.

Многие опустили очи долу.

Трижды повторил Иллар вопрос, и трижды глухо ответствовали на него люди.

  • И дуни, и плюни на него трижды через левое плечо! – велел священнослужитель и показал, как это сделать.

Люди повторили, дунув перед собой и трижды поплевав через левое плечо.

  • Опустите руки. Отрекшись от дьявола, вы встали под защиту Христа, взяв, по слову апостола Павла, щит веры, чтобы возмочь угасить все раскалённые стрелы лукавого. Теперь все повернитесь к востоку.

Люди послушно стали ликом к вечному живому светилу.

  • Ныне, когда вы отреклись от Сатаны, разрывая совершенно всякий с ним союз и древ- нее согласие с адом, отверзается вам, рабы Божьи, страна света. Повторяйте за мной слова исповедания верности Христу. Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради чело- век и нашего ради спасения сшедшаго с Небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погре- бенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И восшедшаго на Небеса, и седяща одес- ную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа Животворящаго, иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном спокланяема и славима, глаголавшаго пророки. Во Едину Святую Соборную и Апо- стольскую Церковь. Исповедую едино Крещение во оставление грехов. Чаю Воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.

По окончании чтения Символа веры Иллар вопросил окрещаемых:

  • Сочетались ли Христу?
  • Сочетахомся, – глухо бубнили люди.
  • И веруете ли ему, яко Царю и Богу?
  • Веруем!
  • И поклоняетесь ли Ему? – Осенив себя крестным знамением, Иллар повернулся в сторону походного алтаря и низко поклонился кресту с распятием.

Люди, неумело перекрестившись, повторили, некоторые остались стоять.

  • Поклоняемся! – с нажимом повторил философ. – Сие поклонение необходимо для преодоления своей гордыни и утверждения подлинной свободы и достоинства во Христе. Вы приняли чрезвычайно важное в своей жизни решение, потому как эта клятва дана навсегда. Дальше – только вера и верность, вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств, ибо, по словам Господа нашего Иисуса Христа, «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия».

Взяв поданное помощником кадило, источавшее ароматный дым, Иллар подошёл к воде и покадил на три стороны. Прочтя молитвословия, священник, наклонившись, трижды перекрестил воду, погружая в неё персты, и, дунув на неё, произнёс:

  • Да сокрушатся под знамением образа Креста Твоего все сопротивные силы!

После освящения воды он взял сосуд с елеем, также изгнал из него демонов посред- ством троекратного дуновения в сосуд и троекратного осенения его крестным знамением со словами:

  • Благослови сей елей силою, и действом, и наитием Святаго Твоего Духа, якоже быти тому помaзанию нетления, оружию правды, обновлению души и тела, всякаго диавольскаго действа отгнанию, во изменение всех зол, помазyющимся верою или вкушающим от него во славу Твою, и Единороднаго Твоего Сына, и Пресвятаго, и Благаго, и Животворящаго Твоего Духа, ныне и присно, и во веки веков.

Кисточкой с освящённым елеем священник трижды «помазал» воду в пруду, напевая:

«Аллилуиа».

Затем велел мужикам раздеться и по одному подходить к нему. Макая кисточку в елей, Иллар касался чела, груди, спины каждого, затем слегка мазнул уши, руки и ноги.

  • Помазуется раб Божий… – распевно произносил служитель, – как твоё имя?
  • Буслай.

Иллар поморщился.

  • Помазуется раб Божий Буслай… Дальше, твоё имя? – вопросил он у следующего.
  • Велесдар…
  • Будешь Василий! Все, у кого чисто языческие имена, должны их сменить!.. Помазу- ется раб Божий Николай… Хлыст… Иоанн… Евстафий… елеем радования, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков, аминь!

После помазания Иллар велел всем войти в воду и повернуться к востоку. Потом зычно провозгласил:

  • Крещается раб Божий… каждый произнесите своё новое имя, во имя Отца… все с головой погружаемся в воду… Аминь! И Сына… погружаемся во второй раз. Аминь! И Святаго Духа… погружаемся в третий раз. Аминь! Ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Выходите, облачайтесь и подходите ко мне!

Доставая из ящичка кресты, Иллар надевал их на каждого подходившего мужа. Было несколько медных крестов, которые Иллар привёз с собой, остальные деревянные, которые мужики сами вырезали накануне.

  • Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и вóзмет крест свой и по Мне грядет… – пел Иллар чистым и сильным голосом. – Повторяйте вместе со мной: «поклоняюся Отцу, и Сыну, и Святому Духу, Троице Единосущной и Нераздельной!» – Священник опять осенял себя знамением и кланялся.

Воины, стоявшие в отдалении, сняв шеломы, слушали привычную для себя молитву на незнакомом языке и время от времени тоже крестились и кланялись.

После мужей тот же обряд прошли жёны, им Иллар разрешил входить в воду одетыми. Многие получили новые непонятные имена – Аграфена, Марфа, Сарра, Юдифь.

В селение возвращались молча. Да и о чём говорить? Многих втайне терзало чувство вины и стыда, хотя иным обряд крещения понравился.

В селении Иллар перед всеми поздравил новокрещёных, раздал им каждому по монете.

  • Итак, ныне вы стали полноправными членами Церкви Христовой, – молвил фило- соф, – и теперь сможете приступить ко второму важнейшему из Таинств – Евхаристии, то есть Причащению. Для этого вы должны завтра прийти натощак, ничего не евши и не пивши, ко мне, дабы причаститься святых Тела и Крови Господних.

Отпустив паству, священник уединился в отведённом ему жилище и ещё долго творил молитвы перед распятием.

Вечером того же дня, когда Иллар причастил селян телом и кровью Христовыми, люди, в основном из тех, что согласились пойти под защиту христианского Хорсуня, сидели и слу- шали мудрые речи философа. Иллар наставлял, что отныне они должны обязательно ходить в церковь Божию, исповедоваться в грехах своих, причащаться, соблюдать пост и учить молитвы.

  • В Херсонесе есть люди из ваших, я попрошу их переписать сии Священные книги, и вы сможете читать их. Однако на всех языках слово Христа священно, потому ходите в любую церковь и слушайте службу Божью, и её благодать снизойдёт на вас!

Гроза, стоя поодаль, различал лишь отрывки их долгой беседы. Единственное, что он понял, кроме наставлений грека о правильном исповедовании новой веры, которая уже давно в Греции, Риме и большей части Европейской земли принята и которая даст защиту надёж- ную, – это то, что философ склонял новокрестившихся селян срубить Священный Дуб!

  • Негоже человеку поклоняться древу, которое Богом создано для того, чтобы гореть в очаге, да для изделий разных, человеку для жизни необходимых, предназначено. Негоже ему требы возносить и молитвы, как настоящему богу, ведь Бог один на земле и в небе, это Иисус Христос! – восклицал Иллар. – Ныне вы отрешились от дьявола и злых козней его, не

вводите же себя и других во искушение, исторгните древо сие из земли и сердец ваших, дабы там поселилась только любовь к Христу! – Очи проповедника блистали, он вдохновенно приводил словеса из христианских писаний, стараясь получше исполнить свою великую миссию просвещения заблудших, ведь ему, как и Богу-Христу в часы его земной жизни, исполнилось тридцать три года. Чем больше говорил философ, тем более возгоралась его вера в то, что он поведёт за собой тысячи, нет, сотни тысяч бывших язычников. Ещё немного, и эти тугодумы, эти Фомы неверующие поколеблются в своём варварском невежестве… Но опять старейшины задавали свои простые вопросы, например, если надо верить в Христа, зачем обязательно уничтожать Священный Дуб, чем он виновен перед его Христом?

Волнение перехватило горло, Иллар закашлялся и раз-другой хватанул ртом воздух, настоянный на ароматах горных трав. Его стала брать досада, а потом и греховный гнев. Дол- гие годы отказа от всего, – книги, книги, книги, уроки диалектики и риторики у самого Фотия в училище Магнавра в Константинополе, языки, Священное Писание, история, философия, теология. Он учился не просто прилежно, он старался впитать знания, как сухая губка, отре- каясь от юношеских забав и игрищ. Отказался от выгодного брака с дочерью канцлера, от карьеры на государственной службе, отказался от всего, уединившись в монастыре, не при- знаваясь себе, что виной всему стало чьё-то случайно оброненное замечание: «Посмотри, как этот юноша похож на образ Христа». Это врезалось не в память, нет, это проникло в плоть, в кровь, в его дух и жилы, и он стремился быть лучшим и достойным. Он потерял своё здоровье, день и ночь корпя над свитками в библиотеке, вдыхая их пыль и плесень, которая навсегда отравила его лёгкие, и всё это лишь для того, чтобы ограниченные повседневной мелочью людишки, не знающие ни Священного Писания, ни мудрости древних философов, ни тайн споров великих теологов, чтобы эти варвары сейчас сидели перед ним и в первоздан- ной тупости вопрошали, почему они должны ради Иисуса срубить свой дьявольский дуб?!

«Дьявол искушает тебя гордыней и гневом», – молвил то ли внутренний голос, то ли ангел-хранитель за правым плечом, и Иллар взял себя в руки, внутренне возблагодарив Гос- пода и раскаиваясь за излишнюю горячность. «Всё равно я уничтожу его», – уже почти спо- койно решил философ.

В пылу спора он не заметил, как старший из охранников что-то шепнул второму и тихо удалился к двум раскинутым на склоне воинским палаткам. Иллару было не до того.

Не до того было и Грозе, которого слова философа о том, что потребно срубить Свя- щенный Дуб ради чужой веры, ударили в самое сердце крепче, чем дубина лихого татя на проезжей дороге. Срубить Древо Перуна, то самое, которое спасло жизнь ему, Грозе, и его сородичам, помогая обильными дождями, когда засыхает трава и нечем кормить животных, когда пересыхают ручьи и речушки. Сколько сотен лет сему древу? Старики рекли, что не менее тысячи. Сколько поколений пращуров поклонялись Защитнику, скольких он уберёг и вылечил, сколько силы и памяти он хранит под своим зелёным куполом в вечной сини небес? Его срубить? Холод и невыносимый жар, ощущение гулкой пустоты и липкая тошнота, под- катывающая к горлу, – всё враз перемешалось внутри. Нет, нет! Ни за что и никогда он не позволит уничтожить Священное Древо!

Гроза, крадучись, дабы не потревожить сон домашних, выскользнул из жилища. Босые ноги привычно мерили в темноте тропинку. Рука в который раз скользнула к поясу. Нож, с которым всегда отправлялся в горы или когда выгонял отару на пастбище, был при нём. Он всё продумал и решил. От предутренней прохлады или от волнения, которое не покидало со вчерашнего вечера, тело била лёгкая дрожь. Чтобы согреться, старался идти быстрее. Вот он и на месте. Скоро начнёт светать, а потом придут люди… Придут, чтобы убить Его…

Юноша, смиряя биение сердца, подошёл к могучему исполину.

Он стоял на краю долины, крепко вцепившись в землю узловатыми корнями, бугря- щимися у самого подножия и уползающими огромными змеями в плотное земное нутро. Почти у самой земли ствол богатырского древа чуть изгибался, будто когда-то, ещё в юности, был вынужден отклониться от некоего препятствия, наверное, ещё более могучего древа, от которого ныне не осталось и следа. Но зато теперь с этой стороны, где из-за отклонив- шегося ствола было больше света, росла вишня. Как так получилось и почему великан не погубил столь немощное супротив него деревце, было неведомо. Вишня же, в свою очередь, не отстранялась, а как бы льнула к дубу, ища у него защиты, и потому никакой даже самый сильный ветер, вылетавший иногда из ущелья и лихо трепавший вершины перелеска в самом низу долины, не мог нанести урона тонконогой красавице.

На высоте в полтора человеческих роста ствол дуба раздваивался, и, в свою очередь, каждый ствол разделялся вначале на две, а потом ещё на три отдельные могучие ветви, кото- рые, разделяясь далее, образовывали огромный зелёный шатёр, под которым всегда была густая тень, и даже в самую жару путник мог обрести здесь отдых.

Осенью вся земля под дубом была усыпана крупными желудями, и кабаны приходили лакомиться ими целыми семьями.

С наступлением холодов серый ковёр опавшей дубовой листвы расцвечивался жёл- тыми и красными листьями вишни.

Потом деревья ненадолго засыпали, поскольку зима в Таврике была короткой и не очень студёной.

Но особенно трогательным было сие зрелище весной, когда листва дуба ещё только распускалась и вишня, освещаемая солнечными лучами, зацветала своими белыми нежными цветками. Ну чистые тебе Жених и Невеста! Красота и Защита. Любовь и Верность.

Гроза мечтал когда-нибудь привести под крону Священного Дуба ту самую, которую впервые полюбил более своей жизни, чудную, как вечерняя заря, и непостижимую, как зага- дочный небесный свод. Привести её и сказать, нет, не говорить, а поклясться, что он будет с ней навсегда, и на земле, и в небесном Ирии, как этот Священный Дуб и прильнувшая к его могучему стволу нежная Вишня! Где теперь любимая, об этом Гроза боялся даже думать. Но она сама и мечта о ней навечно остались здесь…

  • Отче, – тихо, но твёрдо проговорил, обращаясь к Дубу, Гроза, и очи его полыхнули каким-то внутренним огнём. – Я всё решил. Прежде чем грек поднимет топор, я ударю его своим ножом. Меня, конечно, после схватят и казнят, но Ты будешь жить… – Он замол- чал, вспоминая, как вчера, уже ночью, когда закончился наконец разговор грека-философа со всеми взрослыми жителями их селения, он подошёл к одному из старейшин, что приходился ему двоюродным дедом, и спросил, что решили. Старик, понурив голову, горестно рёк, что на рассвете все пойдут к Священному Дубу…
  • Мы и так долго от их крещения ускользали, а нынче не выйдет, сам видишь, как теперь за нас взялись. Все старейшины рекли философу, что, мол, не надобно Древо уни- чтожать, дадим обет, что не станем ему жертвы приносить и молиться, только рубить не надо красоту божескую. А он упёрся, что твой осёл, всё писание святое нам пересказывает. В общем, уразумели мы, что ему край как надо свершить сие деяние, подобно тем апосто- лам, про которых он нам уже четыре дня без умолку толкует. Шибко сердиться начинает, хочет, чтоб было так, как он считает правильным. Одержимый, одним словом… Ну как тут супротив пойдёшь?

Почему, почему старшие, умные и опытные люди, те, кого он уважал, теперь покорно склоняют голову перед этим греком? – билась в голове горячая мысль и никак не находила ответа. Гроза обошёл древо вокруг раз и другой, прикидывая, с какой стороны удобнее будет встать греку, чтобы ударить топором. «Скорее всего, здесь, значит, мне стать вот тут, чтобы его охоронцы не успели перенять меня».

Юноша ещё некоторое время походил у древа. Резкий хриплый крик ворона нарушил тишину и словно отрезвил мысли. Гроза вдруг понял, что не сможет напасть на грека здесь, ведь это значит осквернить священное место убийством, а чем это лепше убийства Перунова Древа? Гроза торопливо вернулся к селению. Оглядевшись вокруг, он схоронился в кустах за валуном у самой тропы. «По ней непременно пройдёт грек со своей охороной, вот здесь тропа сворачивает и они окажутся ко мне спиной».

Ждать пришлось не так долго. Едва рассвело, из селения потянулись люди. Гроза время от времени незаметно вглядывался в прохожих. Прошли греческие воины. «А вот и грек- философ, ага, охоронец у него один, второй командует воинами». Стараясь унять громко и часто забившееся сердце, Гроза замер, почти не дыша. Такие длинные мгновения и такие медленные шаги старейшины, идущего подле Иллара с охоронцем. Рука скользнула к поясу, примериваясь к рукояти ножа. От озноба не осталось и следа, жар, взметнувшись из солнеч- ного сплетения, ударил в виски, перед очами замелькали не то жучки, не то какие-то пятна. Наконец, все трое прошли мимо и оказались к нему спиной. Гроза вскочил на негнущихся ногах, выхватил нож, но не успел сделать ни шагу. Тяжесть навалилась на него сзади, правая нога подломилась, а запястье сжала чья-то сильная рука. Оседая тут же в кустах, он хотел крикнуть, но другая грубая рука закрыла рот, позволив вырваться лишь сдавленному мыча- нию. Чуткий инок-охоронец быстро оглянулся, сжимая невесть откуда взявшийся короткий меч, но, не заметив прямой опасности и приняв стихшее шуршание в кустах за полевую зверушку, снова поспешил за Илларом.

Как же так, как второй грек-охоронец смог оказаться сзади? Гроза рванулся изо всех сил, но невидимый противник ещё крепче прижал его к земле. Поняв, что вырываться бес- полезно, юноша обессиленно затих, и сквозь разом накатившую на него отвратную тошноту почуял, как ослабил захват тот, кто его удерживал. Гроза медленно обернулся к противнику и… вместо греческого черноризца узрел своего друга и наставника. Удивлённо захлопав гла- зами, в которых ещё стояли слёзы отчаяния, он только и смог с трудом выдавить:

  • Вергун, ты… что это… отчего?..
  • Оттого, брат Гроза, что, убив этого грека, ты всё селение наше погубишь, свою мать, и отца, и братьев, и сестёр, и Радимку, всех. Разумеешь? – устало молвил Вергун.
  • Тогда прощай, брат, – с дрожью в голосе молвил юноша, поднимаясь и вставляя нож в ножны. – Один раз ты меня за руку схватил, второй раз могу не сдержаться, уходить мне надо.
  • Куда ты пойдёшь?
  • Не ведаю пока, но благодаря науке твоей и Хорсовита не пропаду. Сам знаешь, и в лесу, и в горах найду кров и пропитание зимой и летом, да и пастух из меня вроде непло- хой. Моим скажи, чтоб не волновались, не пропаду. Брата и Звениславу я найти должен. Тут каждый камень и дерево о них напоминает… а теперь Дуб… тяжко мне, не могу больше, пойду я, брат Вергун. Прощай!

Гроза выпрямился и, не оборачиваясь, скорым шагом стал удаляться от родного селе-

ния.

А в это время у Перунова Дуба уже собрались почти все жители. Хмуро внимали они речистому иллирийцу, изредка бросая косые взгляды на греческих воинов, выстроившихся поодаль от Священного Древа во главе со своим друнгарием. Молчали суровые воины, мол- чали, опустив долу очи, русы. Напряжением звенел воздух у сказочного древа, и только философ всё говорил и говорил, и то, что никто уже не спорит с ним и не задаёт своих бес- толковых вопросов, всё более вдохновляло его. Чем больше он говорил, тем более вдохнов- лялся своими речами, ощущая себя подобным уже не только апостолам, но и… может быть,

Самому… Капли пота на бледном челе сливались в ручейки и стекали по бескровным лани- там, мешаясь со слезами не то вожделенной радости, не то молитвенного экстаза.

  • И разверзнете души ваши, очистившись от скверны языческой, – речитативом про- должал Иллар, – приступив к свету великому, свету истинной веры Христовой, да снизойдёт на вас благодать Господня, и да пребудете вы с ней ныне, и во всяк час, ибо Христос, Сын Божий, искупил все грехи ваши…

Греческие воины всё больше подпадали под влияние вдохновенных речей пастыря, даже те, кто не понимал славянской речи.

Воодушевлённый молчанием русов, Иллар принялся ходить по их рядам, понуро выстроившимся вокруг Священного Древа, осенять крестным знамением и брызгать водой из специальной серебряной ендовы, которую нёс помощник. Русы покорно терпели чудаче- ства греческого проповедника, надеясь, что, может быть, этими непонятными действами всё и закончится и их наконец оставят в покое. Но зря они так думали.

  • Так порушим же, дети мои, возлюбленные Богом нашим Иисусом Христом, – вскричал проповедник, принимая из рук старшего телохранителя приготовленный заранее топор, – сие древо и сии камни, как символ языческой скверны, которое по невежеству назы- вали вы ранее богом своим и которому посвящали молитвы свои!

В наступившей полной тишине, когда даже птицы, населявшие огромную крону древа, замолкли в ожидании беды, шагнул к могучему стволу бледноликий священник и ударил по живому раз, другой, третий. Крепкое древо, как добре натянутая струна, отозвалось на каждый удар топора едва заметной дрожью, которая разбежалась тревогой по корням и вет- вям и погасла частью в сырой земле, а частью в небесном своде, где лопотала бесчисленная листва. Как и чем ответят на сию дрожь земля и небо?

Бум-бум-бум – негромким набатом звучали удары. Тридцать три раза, по числу лет сво- его кумира Христа, поднимал дрожащей рукою тяжёлый для него топор философ Иллар и опускал в морщинистую кору Священного Древа. Острое железо повредило тёмную бугри- стую кожу, под которой показалась светлая и влажная плоть. Обессиленный, философ хотел передать топор кому-нибудь из просветлившихся тавроскифов, но никто из них не принял орудие. Наступило неловкое молчание. Один из охоронцев Иллара сделал знак друнгарию, и воины, подходя по одному, принялись наносить сильные рубящие удары в основание могу- чего ствола, посылая мерные сигналы смерти.

  • Беда, великая беда станется, – прошептал одними побелевшими губами дед Щука и обессиленно опустился на землю, ощущая от неё каждый новый удар топора.

Потом воины подходили уже не по одному. Забрав у русов топоры, которые те так и не решились пустить в дело, греки кромсали неподатливое древо с разных сторон, попирая ногами, обутыми в воинские сандалии, груды дубовой коры и щепы.

Первой пала вишня. Уже полностью был перерублен её ствол, но крепкие объятия вет- вей могучего дуба не давали упасть любимой, они до последнего были верны друг другу и принимали смерть вместе, не разделяя переплетённых ветвей. Даже мужи и старейшины, глядя на гибель деревьев, плакали, не говоря о жёнах и вторящих им младенцах. Только люди из иного мира, видящие в деревьях лишь дрова для растопки или будущие стропила для поддержания тяжёлой черепицы на богатых греческих домах, всё более распалялись из- за неподатливой твёрдости великана и его упорного нежелания пасть к ногам победителей. Второй десяток воинов занялся уничтожением каменного святилища Хорса, бывшего одновременно солнечным календарём, с неведомо каких времён указующим наступление летнего солнцестояния. Единственное, что смогли сделать воины, – это расшатать и поверг-

нуть менгир – перст Бога.

Не удалось грекам за день срубить дерево. Раззадоренный, друнгарий повелел вои- нам не останавливаться и продолжать рубить ночью, при свете факелов. Никто из людей не

расходился, все словно были парализованы неслыханным святотатством и невозможностью повлиять на сие неотвратимое злодеяние.

Когда утром взошло солнце, Дуб ещё стоял, встречая новый и последний за свою тысячелетнюю жизнь светлый день. Только привычного щебета и пересвиста птиц не было слышно ни в зелёной кроне великана, ни на деревьях вокруг. Животные и птицы, внемля стону низвергаемого исполина и боли, заполоняющей все близлежащие пространства, поки- нули место смерти. Вот искромсанный ствол истончился до своего предела, внутри что- то громко хрустнуло, дуб вздрогнул и медленно покачнулся. Люди бросились врассыпную. Гулко, с хрустом рвущихся членов, рухнул наземь Священный Дуб, прикрыв собой тонконо- гую вишню. Казалось, вся долина вздрогнула и твердь земная поколебалась от этого могу- чего удара. И все вдруг разом узрели над собой не голубое небо, каким оно было с утра, а тёмные клубящиеся тучи, будто стекавшиеся со всех сторон в лишившуюся защиты долину. Греки боязливо закрестились, пугаясь надвигающейся грозы, и по команде друнгария поспешили покинуть место недолгой своей дислокации. А небо уже роняло первые крупные слёзы на их железные шеломы, кольчуги и лорики. Раскаты небесного гнева всё приближа- лись, заставляя воинов снимать свои шлемы с гребнями, которые прежде всего может пора- зить молния. И только философ Иллар, опьянённый победой над Дубом, взобравшись на ствол и подняв руки горе, восторженно восклицал, что гроза – это божий знак ниспровер-

жения языческого Перуна и воцарения на этой земле власти Иисуса Христа!

В тот же день Иллар с отрядом покинул селение. Ему предстояла ещё более трудная задача: поездка в Итиль и философский спор о вере с иудейскими раввинами и сарацинскими муллами.

Лета 6377 (869), Итиль

Когда греческий философ и мусульманский кадий удалились, в помещении дворца остались несколько бородатых раввинов, одетых, несмотря на жару, в перепоясанные халаты и шапки.

  • Рабби, как тебе удалось так быстро убедить христианина и магометанина признать преимущество иудейской веры? – с удивлением и восхищением спросил один из них, обра- щаясь к старшему. – Ведь ещё вчера каждый горячо отстаивал только свою точку зрения… Иудейский первосвященник, прибывший в Итиль специально для словесного

поединка с христианскими и мусульманскими философами, загадочно улыбнулся.

  • Всё очень просто, братья. Я посоветовал мудрейшему Кагану нашему поговорить наедине с греческим философом и задать ему такой вопрос: твоя вера хороша, но если бы тебе пришлось выбирать между исламом и иудаизмом, что бы он выбрал, какая вера, на его взгляд, лучше? Греческий философ ответил, что выбрал бы иудаизм, потому что у исмаиль- тян нет ни субботы, ни праздников, ни заповедей, ни законов; они едят всякую мерзость
  • мясо верблюдов и лошадей, мясо собак и всяких пресмыкающихся. Тогда я посоветовал Кагану поговорить наедине с аль кади, представлявшим ислам, и попросить его сказать по правде, если взять веру христиан и иудейскую веру, то которая из них ему кажется лучшей? Аль кади отвечал Кагану: «Иудейская вера – это истинная вера, а вера христиан не настоя- щая, они едят свиней и всякую нечисть и поклоняются творениям рук своих».

А сегодня премудрый Каган наш Захария – да сохранит его Творец – задал им прилюдно этот же вопрос. И они вынуждены были повторить свой ответ. И тогда Каган сказал: «Если так, то вы собственными устами вашими признали, что вера Израиля наиболее почтенна, и потому я уже выбрал её, как веру Авраама, по милосердию Божию, силой Всевышнего. Если Господь будет мне помощником, то имущество, серебро и золото, о котором вы сказали мне,

мой Бог, на которого я уповаю и к защите и покровительству которого прибегаю, доставит мне без хлопот. А вы идите с миром в вашу страну».

    • Воистину велик твой разум, рабби. Особенно радостно видеть поражение посланника Эдома, философа Константина.
    • Хороший слуга нашего дела, умный и, главное, убеждённый, – проговорил иудейский первосвященник.
    • Рабби, прости, но это же христианин, именно христианский Константинополь, чтобы ослабить Хазарию, науськивает на нас иные народы! Он только что так горячо спорил с нами, пытался поколебать нашу веру, он наш противник, опасный противник, владеющий нашим языком и знающий наши Писания – Тору, Танах и Талмуд. Доверенные люди утверждают, что это лучший из учеников патриарха Фотия, самого умного, просвещённого, а потому наи- более опасного для нас из всех патриархов Константинополя! – с недоумением и даже неко- торой долей возмущения произнёс один из раввинов.
    • Нет, Иоахим, это он так думает и ты, я вижу, тоже, на самом деле всё совсем не так. – Первосвященник привычным движением медленно огладил редкую седую бороду и произ- нёс так же неспешно, негромко, но внушительно, понимая, что каждое его слово жадно ловят ведущие раввины Хазарии: – Этот замечательный молодой человек, как и его патриарх, они в самом деле полагают, что проводят в жизнь новую веру, истово служат ей и борются за неё, они продвигают её по миру, искренне считая своей.

Раввины внимательно слушали, стараясь уловить, к чему ведёт их мудрый старший собрат.

    • Пусть христиане строят свои храмы и славят своего Иешуа, но это только один из ликов Творца. Первый же лик его – древний и неизменный – Существующий, имени кото- рого мы не произносим всуе. Иешуа еретик, но он иудей, он обрезан, как и все мы, и хри- стиане празднуют и день его обрезания, и Пейсах, и остальные наши праздники, пусть и называя их по-своему. Славят в своих церквях и роды наши, и наших святых, и царей, и народ иудейский. А потому увеличивают нашу силу. Но это ещё не всё. Все эти гои, живя по законам, прописанным в наших святых книгах, и назвав их по-своему Библией, не знают, что там только часть нашего учения, усечённая для них, а поэтому чем больше они будут утверждать усечённые законы, тем более они будут раздираемы противоречиями, смутой и враждой. – Первосвященник на некоторое время перестал говорить, чтобы успокоить своё старческое дыхание.
    • Рабби прав! – потрясённо проговорил тот, которого назвали Иоахимом. – Уже сейчас Западный и Восточный Рим враждуют между собой, а что будет, когда они расширятся ещё более?!
    • Верно, – одобрительно кивнул первосвященник, – придёт время, и многие будут уби- вать друг друга, даже не понимая, почему они это делают. Люди одной страны и одного народа, даже одного рода будут враждовать между собой. Сейчас оба Рима завоёвывают вар- варов и даже не подозревают, что они это делают не для себя, а для нас. Вам, священникам Великой Хазарии, предстоит владеть миром! Я не знаю точно, когда это случится, но знаю, что так будет.
    • Но, рабби, – отозвался другой священник, худой, болезненного вида, с отёчными мешками под глазами, – Хазария может не дожить до того благословенного часа, о котором ты нам поведал. Восточный и Западный Рим подстрекают против нас аланов и печенегов, с другой стороны угрожают варвары, особенно эти русы, нам уже трудно держать их в узде последнее время, они изгнали наших сборщиков дани!
    • Тот самый молодой христианский философ, с которым мы сегодня спорили, по пути к нам уже успел накинуть, как ты говоришь, узду на селение тавроскифов. А его патри- арх, насколько мне известно, желает обратить в новую веру русов Киева, чтобы оградить

свою империю от их варварских набегов. Русь должна понести наказание за то, что их каган Аскольд изгнал наших сборщиков дани и лишил Хазарию притока богатств с киевских земель. Так пусть наш могущественный Господь поможет христианам в этом деле, ибо они ослабят нашего врага и у него уже не будет ни желания, ни сил сражаться с Великой Хаза- рией. Христиане – наши дети, а исмаильтяне – внуки, все они вышли из нашей иудейской веры. Хотя Исмаил родился не от Сарры, жены нашего патриарха Авраама, а от её рабыни Агари. Потому исмаильтян ещё называют агарянами. Но это всё наши роды. Вот кто дей- ствительно опасен для нас – это язычники, их вера столь же древняя, как и наша, и боги их так же сильны. Потому надо помогать нашим детям и внукам в борьбе с язычниками. Пусть просвещённый патриарх Фотий со своими слугами делает всё для укрепления и расширения власти христианской церкви, пусть муллы строят свои мечети, пока в этом направлении нам с ними по пути.

    • А если кто-то из тех, кто станет во главе новых христиан-варваров, захочет вести свою линию, враждебную нам?
    • Мы поступим так же, как здесь, в Хазарии: мы купим их верхушку, как купили Оба- дию, и они все будут служить нам. Оглянитесь вокруг, разве иудеи сражаются на полях битв в войске язычников, хазар или исмаильтян? Нет, мы считаем деньги, которые эти язычники, христиане и исмаильтяне несут нам как пошлину, и продаём рабов, добытых ими в набегах, даже не беря в руки оружия. Наше оружие – деньги и человеческая жадность. Купить можно всё, дело лишь в цене. И не важно, как называется государство, в котором мы живём, – Хаза- рия, Рим или как-то иначе.
    • Ты, рабби, имеешь в виду чиновников – каганов, беков, царей, а как быть со священ- никами – главами церквей, мечетей и храмов?
    • Да точно так же. Мы должны следить, чтобы высшие посты в церквях, мечетях и храмах у людей разных верований занимали те, кому дороги роскошь, слава, деньги и власть. За это они отдадут нам духовное управление над своими народами и сами будут стараться взять богатство со своих людей, которое так или иначе окажется у нас. Всевышний всегда отдаёт золото Израилю. Богатства и власть будут ложиться нам под ноги, без разницы, от какой религии и от какого народа.
    • Но есть люди, особенно среди язычников, называющих себя россами, которые не подвержены власти денег, их нельзя купить, я жил среди них и знаю это не понаслышке! – снова возразил болезненный.
    • Их поглотят со временем христиане или исмаильтяне, а тех, которые всё равно оста- нутся глупыми язычниками, можно легко обмануть. Россы чрезвычайно легковерны, как дети, и своих целей вы можете добиться простыми обещаниями. Самых же несговорчивых, из числа волхвов, тех следует уничтожить, не нашими руками конечно. Все средства хороши, потому что мы – народ, избранный нашим Всевышним! – высоко подняв указующий перст, со значением молвил первосвященник, окидывая собравшихся белесыми, выцветшими гла- зами.
    • Но в конце концов люди могут озлобиться и захотят изгнать или убить нас, как это было в Египте, Персии, да и в Риме, – возразил всё тот же тощий, болезненного вида раввин.
    • Надо сделать так, чтобы повернуть их гнев на тех, кто управляет ими, а не на нас. Тому пример деянье святой Хестер, спасшей наш народ от Амана, деянья многих других подвижников. Восставшие побьют не нас, а своих правителей – и поделом им, не надо пре- давать свой народ. Разумеется, разгневанный люд может обратить свою злобу на наших мел- ких торговцев и ростовщиков, но каждый из нас – всего лишь жалкий прах на стопах Все- вышнего. Кто же заботится о прахе, вздымаемом при ходьбе?

Помните – наша сила в человеческих слабостях, которые всегда были, есть и будут. Наши Священные Писания учат нас, как выжить и расплодиться среди других народов. Мы

  • единственный избранный народ, ибо созданы самим Богом, все же остальные народы были созданы семьюдесятью двумя низшими духами. Поэтому мы должны думать и заботиться только о своём имени. И настанет день, когда придёт всемирный царь Мошиах, и тогда мы по праву будем властвовать над всем миром…

Раввины расходились, просветлённые и уверенные в своей значимости и высоком предназначении. И только самый молодой из них, шестидесятилетний, с редкими рыжими волосами, хмыкнул себе под нос:

    • Знать бы, что и Всевышний думает так же, а то ведь…

Глава 3 Звенислава

Звенислава, убегая к дому, не успела понять, что случилось: горло чем-то перехватило, вокруг будто потемнело, и она рухнула на землю. Ловкий хазарин, метнувший волосяной аркан, привычно, как он это делал с лошадьми, подтянул добычу, связал пленнице руки и ноги и уложил поперёк коня перед седлом. Дальше Звенислава почти ничего не помнила, в сознании возникал только мерзкий полусон или бред, переплетённый с ужасными видени- ями. Её трясло на конской спине от сумасшедшей скачки, конские копыта мелькали перед челом так угрожающе, что каждый следующий их взлёт казался последним в этой враз пре- вратившейся в сплошной кошмар жизни.

Наверное, сознание берегло её существо от полного разрушения, оттого остальное, что произошло с ней в первые дни плена, вспоминалось лишь обрывками. Вот после долгой скачки, убедившись, что погони нет и им ничего не угрожает, радостные и возбуждённые, хазары остановились, чтобы передохнуть, а главное, получше рассмотреть свою добычу, ради которой они рисковали жизнью. Да, охотиться на урусов опасно, но и рабы из этого большого и сильного племени стоят дороже других. Особо были рады те, кому посчастли- вилось добыть женщину, – ведь такая рабыня, а тем более если она девственница, ценится очень высоко. Правда, настоящую цену купец, который скупает у них рабов, не даст, иудей всегда найдёт какой-нибудь изъян в товаре и заплатит меньше, но по сравнению с другими рабами это удача, большая удача! Иной из хазар довольно цокал языком, осматривая и ощу- пывая свою добычу, другой ругался с сотоварищем за скарб при делёжке, а третий просто костерил сам себя и злых демонов за то, что отвели сегодня везение и он возвращается почти ни с чем.

Пока весь табор галдел, ругался, нервно смеялся и просто отдыхал, юркий, как поле- вая мышь, отрок лет десяти ускользнул от своего «хозяина» и скрылся в кустах у подножия известковой скалы. Звенислава заметила это боковым зрением и вся сжалась, ведь кинется

«хозяин» товара, вот сейчас доругается с другим и увидит, что парнишки нет. Но увидели уже тогда, когда отрок карабкался по крутой скале вверх, намереваясь схорониться среди камней. Раздались громкие вопли грабителей. На коне не достать, конь не человек, в такую гору не пойдёт. Низкорослый, как и большая часть хазар, воин с выпученными от возмуще- ния и злобы глазами – ведь уходит его, а не чья-то добыча – бросился за беглецом, но после первых же попыток влезть на крутую известняковую стену понял, что не догонит этого лёг- кого и цепкого, как муравей, отрока. Тогда из пристёгнутого к седлу налуча он выхватил лук и послал несколько стрел. Одна, другая стрела, цокнув острыми железными клювами о камень рядом с мальцом, вызвали крики поддержки среди остальных хазар, которые, видимо по заведённому обычаю, не стреляли в чужую дичь. Третья стрела всё-таки угодила бег- лецу под правую лопатку, он воздел руку, как будто хотел достать вонзившийся снаряд, и… сорвался вниз по камням и уступам. Не то стон, не то вой вырвался из глоток полонённых жён и детей, а юноши и мужи только крепче сжали зубы. Малорослый неудачник, по при- казанию старшего, притащил окровавленного отрока с торчащим из-под лопатки обломком стрелы и швырнул к ногам его коня.

    • Смотри все, смотри сюта, всем путет так, кто пешать, всем! – заорал старший на ломаном словенском, а его воины били плетьми тех, кто уклонялся. Главный хазарин подо- ждал, когда все, не отворачиваясь и не зажмуриваясь, станут глядеть на вздрагивающее в последних конвульсиях тело, и только тогда взмахнул своим лёгким, чуть изогнутым мечом. Голова пленника скатилась в небольшую ямку, из которой росла какая-то колючая трава. Больше никто бежать не пытался.

В Кафе, куда пригнали свою добычу хазары, всех заставили войти в воду и омыться, приказав раздеться догола. С тех, кто мешкал, особенно с девушек, не хотевших разобла- чаться из природной стыдливости, хазары со смехом срывали одежду, вспарывая завязки концами клинков. Несколько купцов-жидовинов, один из которых был старым и припадал на ногу, вели долгий и горячий спор с хазарами, а иногда и меж собой, выторговывая каждого невольника как можно дешевле.

Звенислава едва не лишилась чувств от омерзения и ощущения собственной беспо- мощности, когда хромой купец, подойдя к ней, деловито помял её девичьи перси заскоруз- лыми пальцами с искривлёнными грязными ногтями, а потом похлопал по ягодицам, кото- рые тут же покрылись гусиной кожей.

Второй раз она была на шаг от того, чтобы вцепиться в глотку обидчику и умереть от его ножа или меча. В первый раз это случилось на вечернем привале, когда взявший её в полон ещё довольно молодой хазарин, глотая слюну, принялся ощупывать и гладить её тело, запуская руки под одежду. Никто и никогда не делал с ней этого, и в предощущении самого ужасного, что должно было произойти, ненависть, страх и отвращение ударили в голову, пред очами потемнело. Она с радостью выхватила бы костяную рукоять ножа на поясе вра- жеского воина и после удара в горло хазарина вонзила бы клинок в себя… Но руки были туго связаны волосяной верёвкой. И тогда Звенислава решила вцепиться в его шею зубами. В этот момент послышался резкий женский возглас, и к ним подошла пожилая хазарка. Она за что-то ругала молодого, оживлённо махая руками. В её возбуждённой речи несколько раз повторялось «силик кыз». Молодой воин высвободил руку из-под одежды пленницы и, криво усмехнувшись, пробормотал что-то по-своему и отошёл. Пожилая хазарка, насколько поняла Звенислава, мать воина, присела подле, внимательно оглядела и ощупала её.

    • Силик кыз? – спросила она. И, видя, что пленница не понимает, объяснила на лома- ном славянском: – Эйр, муж, знать? – И для пущей убедительности жестом изобразила то, о чём говорила: палец, входящий в кольцо.

Звенислава отрицательно покачала головой.

    • Яхшы, – довольно кивнула женщина и, принеся что-то в пиале, напоила пленницу. И сейчас старик купец опять оглядывал её и ощупывал, как лошадь или корову. Нако-

нец старый согласно кивнул и подал знак отвести девицу к четырём молодым пленницам, которые уже стояли отдельно под присмотром двух крепких угрюмых охранников. Едва она успела одеться, как к ней подбежал младший брат Грозы, глядя затравленным волчонком и сжавшись в комок, стал подле Звениславы, вцепившись в её руку, и охраннику пришлось оттаскивать его силой.

    • Я без него никуда не пойду, слышишь, купец! – крикнула, неожиданно наливаясь изнутри яростью, она. Здоровенный, втрое тяжелее её охранник не мог сдвинуть хрупкую Звениславу. – Ты слышал, купец, я убью себя, всё равно убью, и ты потеряешь свои деньги, если не возьмёшь моего младшего брата!

Купец кивнул воину, и тот перестал тянуть строптивую деву. Жидовин не спеша подо- шёл к полонянке. Её горящий яростью и решимостью взгляд сказал всё опытному торговцу живым товаром. Есть люди, которые громко кричат о своей храбрости или угрожают, но так ли это на деле, всегда видно по очам. Когда-то, ещё начинающим работорговцем, он не поверил вот такому взору, полному спокойной решительности, и потерял хорошие деньги. Досада до сих пор скребёт изнутри, когда он вспоминает тот случай и какую сумму тогда потерял, хотя уже многократно умножил собственный достаток с тех далёких времён. Теперь он мудр и опытен и не допускает таких потерь.

    • Хорошо, я выкуплю твоего брата, и он будет с тобой. Я стану вас хорошо кормить, но ты мне должна обещать, что ничего с собой не сделаешь, иначе ему будет очень плохо, – на хорошем словенском, но со своим особенным выговором ответил работорговец, владевший

также хазарским, греческим и арабским языками – тех народов, с которыми ему чаще всего приходилось вести торг.

Дюжие хазары-охоронцы привели отобранных старым жидовином невольников в его обширное подворье, на глухой задний двор через ворота для скота. Здесь их освободили от пут, усадили за длинный стол, и рабыни, что обслуживали хозяйство, впервые покормили их. Потом мальчиков собрали отдельно, а жён и девиц отдельно. Звенислава забеспокоилась.

    • Погодите, но купец обещал, что мы будем с братом вместе! – встревоженно восклик- нула она.
    • Да будете вы вместе, как обещал хозяин, – угрюмо обронила одна из служанок и почему-то опустила глаза. – Тихо, Косая идёт!

Пришла старуха, рыхлая и скрюченная. Она с какой-то неприязнью и одновременно радостной удовлетворённостью оглядела жён выцветшими глазами, на одном из которых было бельмо, отчего глаз косил. Шамкая полубеззубым ртом, Косая повелела идти за ней. Она говорила на смеси нескольких языков, но полонянки понимали, чего она требует, и выполняли указания. Тех же, кто мешкал, она стегала небольшой тонкой, как ивовый прут, плёткой. Им снова пришлось раздеться. Теперь уже старуха придирчиво осматривала каж- дую из пленниц, заставляя иногда приседать, поворачиваться, наклоняться. Вот все пятеро повернулись ликами к стене из светло-серого известкового камня. Звенислава чувствовала на себе жадные взгляды нескольких охоронцев, которые, стоя поодаль, о чём-то переговари- вались, гогоча как жеребцы. Старуха подошла сзади, приказала раздвинуть ноги, ещё шире, потом наклониться. Девица замешкалась под откровенными взглядами охоронцев и тут же получила удар по спине плетью. Дрожа от стыда, она выполнила приказание и вдруг почув- ствовала, что палец старухи входит в её девичье лоно. От неожиданности она снова дёрну- лась и тут же получила по разным местам голого тела несколько хлёстких ударов и порцию грязных, злых ругательств на смеси языков. Всё повторилось, теперь она сжала зубы и ста- ралась не двигаться, ей было стыдно, она не могла поднять очи, ещё более ощущая себя несчастным животным. Наконец им позволили одеться, и под сальные возгласы охоронцев полонянки побрели за старухой в хлев, где вместо загона для животных вдоль стен были расположены лавки с каким-то брошенным на них тряпьём. Это было место ночлега. От тех же рабынь, прислуживавших в доме работорговца, они узнали, что старуха Косая всегда самолично осматривает всех купленных рабынь и в первую очередь отбирает девственниц, ведь на восточных рынках девственницы, особенно славянки, ценятся очень высоко. Значит, их готовят для перепродажи? Как быстро обрушилась жизнь: гордые и свободные жёны и юные девы превращались в скот, который продают. Нет, не скот, а неизмеримо хуже: скоту неведом стыд и позор, оскорбления и унижения, которым каждая пленница многократно подвергалась каждый день. Многие из них, как и Звенислава, сидя в этом хлеву, в очередной раз думали о спасительной смерти, которая краше невыносимого рабства. «Если не вернут Калинку, то и я не буду более жить!» – твёрдо решила девица. Мальцы и отроки вернулись только через два дня к вечеру. Вернее, их привезли на возах, некоторые были без созна- ния, иные стонали и метались в горячке. Все, кто ждал их возвращения, почувствовали, что произошло нечто страшное. Дюжие охоронцы быстро перетаскали всех отроков в соседний хлев. А вскоре пришла Косая с кучей тряпья.

    • Ты и ты, – ткнула она хлыстом в Звениславу и ещё одну женщину, – иди ухаживать, только не давать ни пить, ни есть!

Женщины вошли в полутёмное помещение и сразу бросились к отрокам. Калинка был без сознания, низ его рубахи пропитался кровью.

    • Что с тобой, малыш, что с тобой сделали? – в испуге воскликнула девица. Несмело приподняла его длинную рубаху и в ужасе отшатнулась. На мужском месте был кровавый сгусток, прижжённый, очевидно, раскалённым железом.

Оскоплённых мальчиков работорговцы продавали в гаремы арабам, ромеям и прочим богатым вельможам в качестве охоронцев и домашних слуг. Потому здесь, в Кафе, торговцы невольниками и создали специальное заведение, где захваченных детей, а иногда и взрослых мужей оскопляли или кастрировали по желанию торговцев. Да, это стоило им некоторых денег, поскольку выживали не все, но спрос на кастратов и скопцов очень высок, а значит, затраты вернутся сторицей, главное – знать, где и каких рабов выгоднее продать. Обычно удалением семенников – кастрацией – или полным удалением мужских членов – оскопле- нием – занимались жидовины, у которых сие деяние велось издревле. Проживая в полупу- стынных либо гористых местах, где мало плодородной земли и пропитания, сии народы ограничивали собственную плодовитость кастрацией младших сыновей. С переселением на новые угодья такая необходимость отпала, остался лишь ритуал в виде обрезания крайней плоти. А навыки пригодились для кастрации рабов и животных – разница невелика. Старая жидовинка Косая, что оценивала жён и определяла девственниц, была родственницей тор- говца и получала от него плату за свою работу. Всё это Звенислава узнала потом, а в те дни диких событий пленения, торга, позора, превращения вольных людей в скот, оскопления маленького Калинки разум едва не покинул её.

Как-то рано поутру, проходя меж спящих, Звенислава увидела двух совсем молодень- ких – её возраста, может, немного постарше – девиц, что лежали, разметавшись, в тёмных лужах. Она даже не вскрикнула, столь привычным стал вид крови и смерти за короткий час полона. Чуть ранее взрослая женщина, мать того самого мальца, что пытался взобраться на скалу, повесилась на вбитом в стену крюке. От оскопления померли трое отроков. Теперь не выдержали ещё две женских души. Звенислава тронула одну и другую за плечи, обе были холодными. Жизнь покинула тела несчастных вместе с кровью, вытекшей из их разрезанных запястий. Никому ничего не сказав, она в сумеречной полудреме от всего произошедшего побрела дальше. Вскоре поднялись шум и суета, разъярённый купец, вмиг обретя прыть, метался по хлеву, орал на охоронцев. Двоих схватили, сорвали одежду, отходили плетьми до беспамятства и за руки утащили прочь. За пленными с этого дня жёстко усилили надзор.

Наверное, только страх за младшего брата Грозы, даже не страх, которого уже не было, а ответственность за него помогала ей переживать все ужасы и мерзости неволи.

Звенислава часто хваталась рукой за место подле солнечного сплетения, где у неё раньше висел обережник, отобранный молодым хазарином, который первым ощупал её. Обережник подарила Звениславе мать в дни наступления зрелости, когда Луна впервые исто- чила из неё кровь-руду. Отчего-то это прошло болезненно, мать забеспокоилась и посовето- валась с бабушкой. Та, в свою очередь, велела матери сходить к волхву Хорсовиту и попро- сить у него женский науз.

Звенислава весьма обрадовалась, когда получила круглый медный медальон с изобра- жением на нём змееногой богини с воздетыми руками. На обратной стороне были выбиты слова: «Храни нутро от чёрной дъны» – и две буквы ЗС.

    • ЗС – это твоё имя, Звенислава, – пояснила мать. – А Берегиня, как сказал волхв Хор- совит, – богиня земли и плодородия, хранительница вод, растений и всего сущего, будет все- гда охранять тебя от всякой дъны, что есть воплощение нежити и немочи.

Вечером бабушка тоже поговорила с внучкой, рассказав про матицу:

    • Внутри каждой жены находится матица, от которой зависит твоё здравие и здравие твоих детей, коих ты родишь из неё. Она размером с кулак и, словно лягушка, имеет четыре ноги, состоящие из жил толщиной с порядочный шнурок. Приведённая в беспокойное состо- яние или «сдвинутая со своего места» родами или чрезмерным усилием при работе, матица охватывает своими руками внутренности человека и производит сильное сжимание, порож- дающее страшную боль в животе и сильную головную боль.

У мужей в утробе тоже есть своя мужская матица, только находится она не посредине чрева, как у жён, а несколько ниже, и также может сдвинуться от «надрыва живота». Коли неладно у мужа с матицей, то нет детей у семейной пары, коли неладно у жены, то же самое происходит. Оттого такие обережники, их называют ещё змеевиками, носят и мужчины и женщины. Помни, внучка, что мы всегда пребываем под защитой Великой Матери.

Как теперь не хватало Звениславе материнского обережника! Однако она представляла его мысленно и всегда обращалась к Берегине с просьбой о поддержке и защите. Науз-то был именной и никому, кроме неё, силу свою передать не мог.

Купец сбирал живой товар расчётливо и тщательно, он был опытен в своём деле и ведал, когда, куда и сколько рабов и рабынь следует отправить, чтобы торг был выгоден и скор. Прошло около трёх седмиц, а может, чуть более, чувство времени как-то стёрлось для юной полонянки. Калинка, пребывавший от тяжкой горячки на Калиновом мосту, что отделяет мир живых от мира мёртвых, заботой и мольбами Звениславы стал возвращаться в явский мир. Понемногу он начал ходить, есть, раны почти затянулись. И вот прошёл слух, что большую часть рабов сегодня увезут. Про то сообщила шёпотом одна из рабынь, что приносили еду. Она сунула быстрым движением кусок лепёшки за пазуху рваной рубашонки Калинки, бросив на ходу: «На дорогу». Звенислава вновь заволновалась не на шутку, а вдруг запамятовал старый жидовин, что обещал их с Калинкой не разлучать? Когда после обеда рабов стали делить на две части, она и вовсе замерла от страха, как дикая косуля под прице- лом охотничьего лука. Работорговец с равнодушным усталым видом шёл меж рядов рабов и красивой, отделанной перламутром клюкой, на которую опирался при ходьбе, указывал двум дородным стражникам, кого из рабов в какую из двух ватаг определять. Перед Звениславой и мальцом, глядящим большими, полными боли и страха глазами, купец остановился на миг дольше, чем перед другими, и, встретившись взглядом с девицей, побелевшей от волнения, наконец сделал знак охоронцу, и их вместе отвели к тем рабам, что столпились с правой руки. Весь отобранный живой товар повели к морю. После долгого стояния на уже ставшем набирать жаркую силу солнце им повелели взойти по шатким мосткам на две лодьи. После

погрузки товара суда вышли из залива и стали удаляться от берега.

    • А куда мы плывём? – тихим голосом спросил Калинка. Он впервые в жизни оказался на такой большой лодье и увидел отдаляющийся берег со стороны моря.

А Звенислава молчала, потому что сердце зашлось такой тоской и печалью, что она не могла вымолвить ни слова, только крепче прижимала к себе худенькое тельце в рваной и грязной рубашонке и гладила давно не чёсаную голову мальца. В отличие от него она остро ощутила, что, может, больше никогда не увидит родной земли, синевы моря за белыми ска- лами и никого из родных и близких людей, кроме этого искалеченного ради прихоти и купе- ческой выгоды юного существа, роднее которого отныне нет никого. Свежий морской ветер холодил тело, но не дарил облегчения, дышать стало совсем тяжко, будто крепкими обру- чами сковало грудь. Она глядела на уходящую вдаль землю, но видела её теперь размытой сквозь пелену горячих слёз. Простое слово «никогда» вдруг предстало во всей своей ясной и страшной сути: ни-ког-да – это значит без единой надежды на когда-нибудь! В очах потем- нело, ноги подкосились, и, чтобы не рухнуть на настил, она с трудом, медленно села.

    • Что с тобой? – Сквозь набежавшую на сознание черноту пробились встревоженные детские всхлипы. – Не умирай, только не умирай, я без тебя тоже умру, – тихо причитал малец, прижимаясь мокрыми от слёз ланитами к её груди. – Не бросай меня, слышишь, Зве- нислава…

Сознание медленно возвращалось, полонянка ощутила свежий морской ветер на челе и доверчиво свернувшееся рядом комочком тело Калинки. Берег виднелся слева в сизой дымке, и нигде не было видно второго корабля с рабами.

    • Лодья туда ушла, – заметив её ищущий взгляд, указала одна из девиц.

«Значит, попади мы на разные суда, – мелькнуло у юной полонянки, – то навсегда уда- лялись бы теперь друг от друга…»

Их путь в неизвестность был долгим. Плыли на полночь, потом на полуночный восход, а потом и вовсе покинули море, войдя в реку. Вверх по реке взрослые рабы и лодейщики тащили лодью, а потом ещё перетаскивали волоком на катках, пока не спустили в большую и широкую реку. Всё время тяжкой работы кормили их плохо, пленники исхудали, одежда их вовсе обветшала. Но после переволока и спуска на воды необычайно широкой реки всё изме- нилось. Теперь лодья шла по течению, тащить её не было нужды. Кормить их стали лучше. Рыбы в большой реке было столь много, что рыбаки брали для продажи только лучшую, а остальную выбрасывали обратно или за сущий бесценок продавали на корм скоту, если случался покупатель. Таким покупателем и стал их купец-жидовин. Отъедаясь на жирной юшке и варёной рыбе, безо всякой работы, пленники быстро приходили в себя, становились справными. На бесчисленных островках и в заводях водилось столько различных птиц, что их стаи затмевали собой солнце, многих таврорусы видывали впервые. Даже несчастный Калинка ожил и своим синим удивленным взглядом разглядывал эти чудеса и на время забы- вал о своей горькой участи. После узких рукавов и проток лодья вновь вырвалась на настоя- щий морской простор. Когда на едва различимом с правой стороны берегу показались синие горы, старый торговец принялся ещё раз осматривать каждого раба, что-то прикидывая и бормоча на своём языке, и все почувствовали, что это означает скорый конец путешествия в неизвестную землю, от которой рабам вряд ли стоило ожидать чего-то хорошего. Но человек устроен так, что всегда надеется на лучшее. Большинство из них, пройдя через смерть близ- ких, разлуку с родиной, унижение и мерзость неволи, почти примирились со своей долей и теперь мечтали, чтобы тот новый хозяин, который их купит, был лучше и добрее прежнего.

Глава 4 Потворник

Лета 6384 (876), Киевщина

Ранним утром, спустившись к небольшой реке, волхв Хорыга со своим потворни- ком – крепким отроком лет четырнадцати – прошли к старой деревянной баньке-мовнице, срубленной прямо на берегу, чтобы далеко не таскать воду. А воды требовалось изрядно, поскольку в сей мовнице не только парились сами, но и лечили людей. Пройдя по неболь- шому мостку, волхв с отроком привычно совершили омовение. Затем отрок взял прислонён- ное к стенке мовницы бревно в простую сажень длиной и принялся приседать с ним, под- нимать, вертеть в руках, наклоняться и подкидывать его вверх. Тут же лежало несколько больших и малых каменьев для разных управ, которые развивают силу и ловкость. Пять лет тому он мальцом начал делать эти управы вместе с отцом Хорыгой.

Закончив с управами и встретив восход животворящего Солнца, простлавшего по воде золотисто-розовую дорожку, отрок, разоблачившись, легко пробежал по толстому бревну, лежавшему одним концом на берегу и зажатому с двух сторон забитыми в берег кольями, а другим концом – на скрещённых жердях, вбитых в песчаное дно. Взмахнув руками и, подобно птице, взвившись в утренний свежий воздух, через мгновение он почти без всплеска вонзился в розовую плоть курящейся туманом реки. Отрок долго плыл под водой, наслаждаясь её тихой и упругой стихией. Потом, с шумом вынырнув средь разлитых по воде багрянцев рождающегося дня, он быстро поплыл, впитывая крепким молодым телом первые лучи восходящего светила и мягкую податливость воды. Вместе с телом мощь воды и солнца наполнила радостью и чаровной силой сердце и самую душу. Оказавшись на берегу, юный потворник несколько раз «поиграл» силой, подаренной ему Водяным и Хорсом, посылая её то от рук к ногам, то из чрева сразу во все конечности, и, одевшись, присоединился к учи- телю. Они заторопились обратно к своей лесной избушке, стоящей на небольшой полянке среди дубов, сосен и диких груш, в сотне шагов от реки.

Здесь, разделив промеж собой нехитрую снедь, волхв и его потворник, что у кудесни- ков значит помощник, владеющий уже целительской наукой настолько, что может сам тво- рить кое-какую волшбу и помогать при лечёбе целителю, принялись за прерванное накануне дело. Они стали готовить и укладывать в холщовый мешок древние свитки из бересты и кожи, а также связки дощечек, тщательно перемежая их сухими травами, чтобы ни грызуны, ни древоточцы не могли причинить урона бесценным письменам. В избушке стоял густой горько-пряный дух хвои, пижмы, донника и иных трав, что отпугивают вредителей.

    • Прости, отче, но мыслю, зря ты с людьми княжескими повздорил, когда мы в Киев ходили, так беду накликать недолго, – рассудительно, незаметно для себя подлаживаясь под манеру и голос старого волхва, молвил его основательный ученик.
    • Эх, брат Дубок, неможно уже терпеть, когда самую душу древнюю из народа при- нудительно изымают. Ежели все молчать будут, так и Русь вся под Визанщину ляжет! – с горечью ответил кудесник, не прекращая работы.
    • Добре, что люди нас от княжеских воев защитили, стеной стали, а потом вывели с торжища задворками, иначе могли нас там и прикончить, – озабоченно продолжал Дубок, тщательно оборачивая две связки дощечек чистой холстиной и помещая их в мешок.
    • Нет, сыне, они не так глупы, прилюдно казнить не станут, хоть сила у них, да всё одно народа боятся, – заметил волхв, задумчиво глядя на работу своего помощника. – Видишь,

как оно всё не по-божески складывается: то хазары пришли, народ обирали и били, требуя побольше дани; то Аскольд явился с варягами и нурманами, хазар прогнал, да потом с визан- цами сдружился, князя Дира убил, а народ киевский в чужую веру силком тянет. Беда, кру- гом беда Руси приспела, и нет силы, кому против сей беды народ собрать и направить. Я вот от варягов с Новгородчины ушёл, так они, на тебе, тут объявились, неподобства творят. Ладно бы Аскольд с дружинниками да торговцами сами крестились, то их дело, народ-то почто в веру чужинскую загонять? Кудесников византийских привёз и власть им полную дал. Оттого и не сдержался я. Потому на всякий случай письмена древние надо подальше запрятать, чтоб только мы с тобой знали.

    • Большую-то часть мы вчера снесли, последняя осталась, – желая хоть чем-то обод- рить учителя, молвил Дубок. – Трав бы ещё добавить, – заметил он.
    • Слазай на горище над мовницей, там чернобыльник уже должен был высохнуть.
    • Добре, отче, я мигом! – И потворник, подхватив суму для трав, вышел из жилища.

«А ведь как повзрослеет да в силу войдёт, то и вовсе богатырь будет», – с гордостью сам себе проговорил кудесник, глядя ему вослед и отмечая крепкую стать ученика. Мысли сами собой вернулись к той их случайной встрече, хотя Хорыга, как и любой волхв, в случайности не верил, но разумел их как знаки божеские, которые только понять надобно.

* * *

Он проходил тогда по небольшой веси и на околице узрел дерущихся мальцов лет от девяти до тринадцати. Причём бились четверо против одного, и хоть был тот один уже в кровоподтёках и ссадинах и ростом поменьше, но, утирая разбитый нос, не сдавался и не убегал прочь. Крепкий как кряж, малец упорно сопротивлялся, даже когда его гурьбой сва- лили наземь.

Рассерженный волхв стукнул оземь своим посохом и так рыкнул на драчунов, что те как горох рассыпались в стороны и сторожко замерли у кустов.

    • А ну, прекратить свару, хазарские дети! – грозно насупил кудесник брови.
    • Мы не хазарские дети, – ответствовал старший, с расцарапанной щекой и подбитым глазом.
    • Как не хазарские, коли вчетвером на одного навалились, разве неведомо вам, что сие не по прави? – промолвил волхв с такой укоризной в голосе, что мальцы потупились.
    • Так он нашего пса забрал и не отдавал, – молвил средний, потирая шишку на лбу.
    • Потому забрал, – подал наконец голос тот, кого били, с трудом шевеля разбитыми в кровь устами, – что вы в него хотели из лука стрелять.

Будто чуя, что говорят про него, к мальцу подбежал чёрный с рыжими подпалинами на боках щенок с обрывком пеньковой верви на худой шее.

Хорыга спросил мальца о родителях.

    • А тебе-то что? – с некоторым вызовом ответил тот, привлёкши к себе щенка и стараясь ещё дрожащими после схватки руками развязать узел верви.
    • Его отец с дерева сорвался, хребет повредил, с ложа не встаёт, – молвил кто-то из недавних соперников.
    • А тебя кто за язык дёргает? – явно озлился на него малец и уже опять готов был вступить в драку.
    • Ну будет, будет, – успокоил их волхв. – А не угостит ли меня твоя матушка квасом, что-то в горле пересохло, – обратился он к мальцу. – Как зовут-то тебя, воитель? – спросил старик по дороге.
    • Дробком кличут, – нехотя отвечал тот, поглядывая на бездомного щенка, что осто- рожно трусил рядом со своим отчаянным спасителем.
    • Опять что-то утворил? – испуганно всплеснула руками мать, узрев изорванную, в бурых пятнах рубаху, припухшие уста и ссадины на лике сына. А когда следом в дом вошёл незнакомый старец с волховским посохом, то и вовсе обмерла от страха.
    • Здрава будь, хозяйка, ничего худого с твоим сыном не стряслось. К тому же он рёк, что такого квасу медового, как его мать делает, я более нигде не испробую.
    • Квасу, какого квасу? – растерянно переспросила огнищанка. Потом с явным облег- чением махнула крепкой, привыкшей к любому труду рукой. – Так квасу… да, у меня есть. – Она засуетилась с посудой, а потом, сунув в руки сына большую глиняную крынку, велела ему сбегать в погреб.

Когда молчаливый отрок вернулся в дом с крынкой, доверху наполненной холодным квасом, то застал мать сидящей за столом с незнакомцем, они о чём-то негромко беседо- вали. Воспользовавшись этим, Дробок тихо ускользнул, чтобы умыться в ручье и попробо- вать отстирать с рубахи кровь, пока она ещё свежа. Но вскоре за ним прибежала младшая сестрёнка и сказала, чтоб он быстро шёл домой. Оказалось, что его случайный избавитель, отставив посох, оглядывает спину отца, который после падения с сосны и удара о корягу потерял силу в ногах и не мог ходить.

    • А ну-ка, сыне, придержи отца, вот так, а теперь так, а теперь давай с тобой осторожно его перевернём на бок, вот так, добре, – неспешно приговаривал гость, осматривая хворого.
    • После того как Брячеслав упал, мы знахаря позвали, он сказал, что коли начать кости ему править, то может беда случиться и он вовсе помрёт, – всхлипывая и утираясь концом головного повоя, рекла огнищанка. – Два лета уже так лежит. На Дробка теперь столько забот легло, и по хозяйству, и вместо Брячеслава товар купцам в Киев возит, кули тяжёлые им таскает…
    • Ничего, хозяйка, всё будет ладно, а сын у тебя не Дробок, а настоящий Дубок! – одоб- рительно проговорил волхв, ощупывая перстами хребет хворого. – Всё верно ваш знахарь растолковал, – молвил он, – коли чуть ошибётся костоправ, плевра, в которой спинной мозг заключён, повредиться может, и он вытечет, как жир из дырявого кувшина.

Почти седмицу пробыл у огнищан волхв Хорыга. Через день топил Дубок, как называл его волхв, мовницу, но не до удушливой, нестерпимой жары, а так, как велел кудесник, в четверть обычного, чтоб у лежащего в мовнице отца появлялись на теле только крупные капли пота, после чего звал кудесника, и тот начинал свою волшбу. Дубок при этом прилежно выполнял всё, что тот ему велел. Поворачивал отца то на спину, то на живот, придерживал его тело там, где говорил Хорыга.

    • Давай-ка, пробуй сам, ничего особо хитрого тут нет, – ободряюще говорил мальцу старик. – Кладёшь три перста хворому на хребет и ведёшь сверху вниз. Коли какая косточка от общего порядка ушла, ты боковыми перстами почуешь, а коли вдавилась или, наоборот, выше других торчит, то средний из трёх твоих перстов о том подскажет.
    • Так ведь темно в мовнице, видно плохо, – нерешительно возражал Дробок.
    • А тебе видеть и не надо, ты перстами чуять должен да сердцем своим. Персты-то научить чувствительности можно, для того особые управы есть, а вот сердцем зреть слож- нее, дар божий нужен, который тоже, конечно, растить и холить надобно каждодневным тру- дом. А у тебя сердце доброе, к тому ж хворый – отец твой, так что всё у тебя получится, – уверял кудесник.
    • Вот тут, ниже лопаток, кажись, одесную ушла кость, – не совсем уверенно молвил малец. – А тут, ого, одна торчит выше всех в ряду, а эта вниз ушла в тело, будто решила за соседними спрятаться…
    • Верно, молодца, будет толк у тебя в волшбе, будет! – довольно и, как показалось, с облегчением молвил кудесник.
    • А как исцелить сии сдвиги, как, скажем, вытащить ту косточку хребтовую, что под другие почти спряталась?
    • А вот это мы сейчас и будем сотворять, только помалу и со всем тщанием. – И кудес- ник с каким-то еле заметным трепетанием перстов, похожим на мелкую дрожь, принимался ладить косточки.

Через седмицу бортник встал и, опираясь на сына и волхва, проковылял первые несколько шагов своими непослушными ещё ногами. Жена плакала от радости, привычно утирая слёзы краем повоя.

    • Ну вот, брат Брячеслав, будешь через месяц-другой снова по деревьям лазать, только вдругорядь будь осторожен и спину крепи управами, какие я тебе показал, – наставлял борт- ника кудесник.
    • Отче Хорыга, реки, чем могу я отплатить тебе за чудо свершённое, ведь мои ноги есть жизнь и благополучие всей семьи, – дрожащим от волнения голосом вопрошал огнищанин, опираясь на выструганные сыном берёзовые рогатины.
    • Я силою Хорса и Даждьбога исцеление творю, а разве за свет солнечный мы платить кому-то обязаны? Богам нашим понимание да уважение нужно, как и любому родителю. Чтить богов, силу и жизнь нам даровавших, жить достойно, чистотой тела и души к ним приближаясь, – в том и вся плата, брат Брячеслав, – похлопал по широким плечам борт- ника волхв. Потом взглянул на Дробка, которого называл Дубком, и молвил растроганному огнищанину: – А из сына твоего знатный костоправ выйдет, да и не только костоправ, коли учиться будет.
    • То доброе дело – людей на ноги ставить, – согласно кивнул отец, – только кто же его в ученье возьмёт?
    • Так я и возьму, – ответил кудесник, – коль родители согласны.
    • А я не хочу костоправом быть! – упрямо насупившись, молвил малец. – Я воином буду, драться у меня лепше других получается, даже ребят старше себя поколотить могу, я сильный!
    • Верно речёшь, – молвил Хорыга, – только тебе, кроме силы воинской, ещё и силу кудесную боги даровали, сердце чуткое да помыслы чистые. Какая стезя более подойдёт, тебе самому решать, однако её опробовать надо. Да и в воинском деле кто ж руду-кровь соратнику остановит, рану затворит, кость сломанную сложит, чтоб правильно срослась, кто выбитый сустав на место поставит, кто на ворога морок наведёт, чтоб дать сотоварищам уйти в трудный час? Только тот, брат Дубок, кто волховскую науку усвоил, то-то же. А воинские управы я сам люблю и по возможности их сотворяю.

Малец недоверчиво глянул на Хорыгу: разве может кудесник быть воином?

Видя его сомнения, Хорыга подошёл ближе и предложил толкнуть себя. Дробок усмех- нулся и толкнул старика, но не шибко, как бы жалея его. Кудесник даже не шелохнулся. Тогда Дробок толкнул сильнее – старик остался стоять как ни в чём не бывало, зато Дробка отбросило на шаг неведомой силой. Малец осерчал и, уже не обращая ни на кого внимания, напустился на Хорыгу, как молодой упрямый бычок, но… отлетел назад, зацепился за кор- невище и едва не упал.

    • А теперь я тебя легонько толкну, держись! – спокойно молвил Хорыга и безо всякого напряжения едва коснулся перстами Дробка, которого тут же отбросило так, что на этот раз он на ногах не удержался и растянулся на траве.

Тогда и услышал слова волхва, которые запомнил навсегда: «Твоя слабость в твоей силе, сынок».

Вначале он не понял, как может быть слабостью сила, которая его столько раз выру-

чала.

    • Как же так, отче, что же, я зря столько времени свою силу растил, выходит, нет нужды тело укреплять?! – совсем сбитый с толку, воскликнул ученик.
    • Отчего же зря, тело, как и разум, нам богами даны, и мы о них заботиться должны. Мало добрую свирель иметь, надобно ещё и играть на ней научиться, иначе от самой лучшей никакого проку ни тебе, ни людям не будет. Мышцы завсегда с разумом да ещё и с душой твоей в ладу должны быть.

Малец растерянно перевёл взор на отца, который, глядя на сие действо, впервые рас- смеялся.

    • Ступай с волхвом, сынок, – молвил Брячеслав. – Я теперь с новой силой за дела преж- ние возьмусь, чую, как она прибывает во мне, будто вода вешняя. А тебе учиться надобно, глядишь, и нужным всем человеком станешь, порадуешь и нас, и богов светлых.

Вот так нежданно-негаданно появился у волхва Хорыги ученик, крепкий да ладный, немногословный, с доброй, открытой душой и чутким сердцем. И принялся отец Хорыга бережно записывать на той чистой поверхности, как на белой бересте, древние знания, хра- нящие душу и память Руси.

Скрипнувшая дверь вернула волхва из марева воспоминаний. Дубок выложил на стол серебристые стебли чернобыльника, и новая волна крепкого травяного духа разнеслась по жилищу. Юноша принялся добавлять принесённую траву в мешок с дощечками, и тут оба услышали стрекотание сороки. Ей ответила другая, защебетали прочие птахи.

    • Никак, идёт кто? – встревожился Хорыга.

Волхв с учеником вышли из избушки и сразу узрели на узкой лесной просеке воз, запряжённый одной лошадью, и двоих людей в огнищанской одежде, идущих подле. На возу недвижно лежал человек.

    • Хворого везут, – озабоченно молвил отец Хорыга.

Они подождали, пока подъедут огнищане. Поздоровавшись, кудесник первым делом подошёл к хворому, вполуха слушая жалобные просьбы его родичей о помощи. Бледный желтоватый лик, закрытые очи и прерывистое дыхание сразу указали на тяжкий случай.

    • Вот что, не снимайте его пока с телеги, повезём прямо в мовницу, – принялся распо- ряжаться кудесник. – А ты, Дубок, – повернулся он к ученику, – ступай по нашим делам.
    • Так если хворый тяжкий, может, мне остаться помогать тебе, отче?
    • Ничего, я справлюсь, тут целых два помощника, всё сделают. А ты иди, сынок, иди. – И кудесник заторопился к огнищанам.

Дубок вернулся в избушку, уложил последнюю деревянную книгу в мешок, вскинул его за спину, поправил лямку на плече и углубился в лес.

    • Вот зачем волхву крепкие ноги да сильные плечи! Очень пригождаются иногда, – вслух проговорил юноша, садясь под старым дубом на корневище, торчащее узлом из земли, и смиряя дыхание, сбившееся от бега и быстрой ходьбы по малохоженым тропам. – Всё, нужно торопиться, немного уже осталось! Нужно скорее упрятать книги в тайник, а потом идти на помощь старому волхву, он ведь обычно после лечёбы тяжёлого хворого едва на ногах стоит. – Отрок, с трудом разогнув уставшие ноги, поднялся, поправил мешок за спиной и двинулся дальше.

Вот и тайное место. Удостоверившись, что всё ладно, Дубок убрал сухие жердины и проскользнул в схрон. Бережно переложил свою ношу на полку из жердей и, бегло проверив, в порядке ли остальные свитки и дощечки, щедро посыпал полки принесёнными вместе с книгами сухими душистыми травами. «Добре, теперь ни древоточцы, ни грызуны долго сюда не пожалуют!» Выйдя наружу, опять замаскировал вход в пещеру, незаметный среди

кустарника и редкого сухостоя. Для верности свершил над тайником заклятье, чтобы никто чужой не смог сюда войти.

Теперь поскорей назад. Но едва юноша отошёл на десяток шагов, как услышал то, чего никак не ожидал. Может, почудилось? Нет, в самом деле, его острый слух различил средь шума дерев и птичьего щебета собачий лай. Это ещё что за чудо, тут волки ходят, а собака откуда? Его пронзило нехорошее предчувствие.

Может, охотник какой поблизости с собакой бродит? – ещё сомневался разум. Но под- сознательное чутьё уже знало: собака идёт именно по его следу. Он бросился бежать, стара- ясь уйти подальше от бесценного схрона.

«Коли собаку по твою душу пустили, то оплошал ты, Дубок, надо было следы особой травой присыпать, что нюх собаке отбивает, а теперь-то что делать?» – горько укорял себя юноша, лихорадочно соображая на бегу. Как ни торопился, а собака быстрее, уже совсем близко слышен остервенелый лай и хриплое рычание. Ещё миг – и раззадоренный погоней пёс ухватит сзади за ногу… Дубок на ходу мельком глянул на руки: его силе всегда дивились, и даже трём сверстникам нелегко было сладить с ним одним, а уж собаку… «Твоя слабость в силе, – вдруг прозвучали слова Хорыги. – Волховская мощь в разуме, а не в кулаках…»

Всё произошло неожиданно даже для самого юноши. Он высоко подпрыгнул, как куз- нечик, и вместо ноги беглеца пасть крупного лохматого пса схватила воздух, громко щёлкнув зубами. В тот же миг перед изумлённым животным возникло огромное неведомое существо

  • тёмно-коричневое, чешуйчатое, с влажной разинутой пастью, полной страшных загнутых жёлтых зубов. Чудище злобно зарычало, воздев две когтистые лапы, и бедная псина всем своим нутром уловила намерение ужасного зверя разорвать её на куски, первым делом пере- кусив огромными челюстями хребет, как рыбью косточку…

Дубок, сам не ожидавший такого исхода дела, увидел лишь, как лохматая живая мол- ния мелькнула и пропала в зарослях. Только визг её, похожий больше на истошный челове- ческий вопль, продолжал разноситься окрест, постепенно затухая в лесных зарослях. Теперь нужно приготовиться к встрече тех, кто идёт за ищейкой. Юноша, оглядевшись, подошёл к разлапистой сосне и тесно прислонился к ней спиной.

Три мужа шли по едва различимой звериной тропе, придирчиво оглядывая каждую сломанную ветку.

    • Сколько живу на свете, – растерянно рёк один с заметным нурманским выговором, – но не видел, чтоб собака могла так быстро бегать, пронеслась мимо нас, едва с ног не сшибла!
    • Хазарка явно не в себе, визжит, будто кто его беспрестанно стегает плетью-семи- хвосткой, – отозвался молодой.
    • Недоброе дело задумал князь, с волхвами воевать, ох недоброе. Никого мы не сыщем, ещё и сами, как наш пёс, умом тронемся, истинно вам реку… – негромко ворчал пожилой воин, явно из киян. – Всё, далее никаких следов нет, – остановился он. – Будто сквозь землю сей отрок провалился или в камень обратился.
    • Лишь бы нас он в камень не обратил, – с опаской молвил молодой и на всякий случай трижды перекрестился, оглядываясь по сторонам и держа наготове небольшой лук.

Его сотоварищи тоже сторожко оглядывались вокруг, сжимая в руках один – боевой топор, а другой – кинжал.

    • Что-то тяжко мне, в голове давит и в чреве как-то нехорошо, – молвил старший.
    • А мне чудится, будто кто глядит пристально, словно буравит очами. Уходить надо, – зашептал молодой и отступил назад на несколько шагов. – Недобро тут, ой недобро!

Вслед за ним попятились, не выпуская из рук оружия, и двое его сотоварищей.

    • А что Зигурду скажем? Он нас плетьми выпорет за то, что наказ не исполнили, – засомневался нурман.

дой.

  • Да за что пороть-то, ну пропал отрок, лес большой, а Хазарка сбёг, – зачастил моло-
  • Этот тоже колдун небось, хоть и годами не вышел, ну его к лешему! – выдохнул

киянин. – Пошли!

И они с видимым облегчением устремились в обратный путь, сторожко озираясь по сторонам.

Ученик волхва разрешил наконец себе вспомнить, что он не сосна с шероховатой, тёп- лой от солнечных лучей корой, а человек, медленно возвращаясь в свой привычный облик. Вот он отделился от ствола старой сосны, что возвышалась напротив большого плоского камня, на котором ещё недавно стояли трое воинов. Медленно опустился на траву, одере- венение тела сменилось слабостью. Всё-таки второй образ за короткое время – это трудно. Пошевелил пальцами, прислушался к себе и одновременно звукам вокруг, от пальцев ног по всему телу к пальцам рук прогнал невидимую волну, настраивая тело на звуки леса. Погоняв туда-сюда волну по телу, встал, сильнее пустил волну из чрева, уже видимую, прошёлся ею по рукам, ногам и хребту. Одеревенение ушло, и он опять стал прежним собою. Вынул из дупла свою рубаху, положенную туда, прежде чем «стать деревом», накинул её плавным вол- нообразным движением и неслышным кошачьим шагом направился вослед ушедшим. Дви- жения его ускорялись как бы сами собой, и вот он уже перешёл на лёгкий, почти неслышный бег, уклоняясь на ходу от ветвей, перепрыгивая через корневища, проскальзывая ужом сквозь кустарник, как бегали они с отцом Хорыгой, когда вместе занимались воинскими управами.

«Откуда в лесу взялись воины, да ещё с ищейкой?» – мучила тревожная мысль. «Недоб- рое дело задумал князь, с волхвами воевать…» – не выходили из головы слова одного из них.

«С волхвами воевать… воевать… Скорее, скорее назад!» – билось в висках юного потвор- ника.

Согнувшись под дверным косяком старой, будто вросшей в берег мовницы, Хорыга вышел и обессиленно уселся на выступающее из сруба бревно со стёсанным – для удобства сидения – верхом. Внутри ещё всё трепетало после тяжкой лечёбы, слегка подташнивало, голова гудела, что медное било, а в коленях ощущалась противная слабость. Целитель встал, держась за сруб, потом медленно побрёл к реке, протекавшей в нескольких шагах. Умыв- шись, почувствовал себя немного лучше, но противная слабость осталась в членах. Родичи хворого уже суетились вокруг него, под руки выводя из узкой и низкой двери мовницы.

На выступающее бревно-скамью огнищане поставили узел с едой и одеждой в благо- дарность за излечение, но Хорыга только рукой махнул и предупредил, чтобы хворый ничего не ел три дня, только пил, а потом осторожно начинал с малого, сдерживая желание наесться.

– Помните, коли нарушите, что сказано, болезнь может вернуться! – строго рёк им на прощание волхв, усаживаясь на бревно рядом с оставленными дарами.

Вот уже и скрипучий звук воза затих в лесу. Хорыга, уйдя в себя, принялся, как обычно после трудного лечения, «чистить» своё тело, постепенно проходя по нему, как по своей лес- ной избушке: выметая сор, пыль и липкую грязь чужой хвори и немощи. А как же иначе, – только восприняв чужую хворь как свою, можно всецело понять её и справиться с ней. Только тяжко что-то нынче, никак не удаётся изгнать немощь. Жаждущему отдыха разуму не даёт покоя какая-то неясная тревога, пробивающаяся извне, будто холодный сквозняк сквозь частые щели в худую избу.

Того, что ринулся на него с топором из-за угла мовницы, кудесник едва успел привыч- ным выплеском силы из чрева, пропущенной через руку, отвести чуток в сторону, развернуть вкруг и перехватить топор другой рукой. Далее уже действовал как обычный воин – силы волховской у него осталось слишком мало. Ногой толкнул стоявшее под стеной мовницы бревно, чтобы перекрыть путь второму воину, а третьего встретил молниеносным взмахом

топора. Продолжая движение по дуге, сразил своим оружием того, который споткнулся о брошенное бревно, с удивлением узнав в нём недавнего «родственника хворого». На долю мига замешкавшись, Хорыга повернулся к тому, у кого отнял топор, и тут почуял, как под левую лопатку остро и глубоко вошло жало сулицы. Руки кудесника ослабели, удар топора по плечу он уже ощутил тупо, как будто секли совсем не его тело. Последней догадкой, когда уже отделялся от своего распростёртого на траве тела, был ясно возникший образ, как помощник Аскольда повелевает своему человеку найти тяжёлого больного и свезти его к дерзкому волхву по имени Хорыга…

Тропа разделилась. Потворник заколебался на мгновение, – разум твердил, что надо идти к избушке, ведь лечёба уже закончена и кудесник, наверное, отдыхает, а ноги сами несли в противоположную сторону. Дубок со всех ног помчался к реке, словно боясь опоз- дать.

Он выбежал к мовнице на берегу, и первое, что увидел около старого сруба, – это недвижно распростёртое тело отца Хорыги. Дальше лежали ещё двое мёртвых – один в огни- щанской одежде. Слёзы хлынули сами собой, юноша бросился к учителю. В груди старого волхва зияла рубленая рана, правое плечо и бок тоже были изрублены, рядом лежал топор, а земля вокруг была истоптана и щедро обагрена кровью. Кровь была и на бревне, которое Дубок использовал в воинских управах. Обычно оно было прислонено к стене мовницы так, чтобы на него не попадал дождь.

  • Вот и подручный старого колдуна вернулся, а то бегай за ним по лесам, – услы- хал он сзади издевательски-довольный голос и, обернувшись, в расплывчатом тумане слёз в нескольких шагах перед собой узрел тех троих, что шли за ним по следу. Тут же из-за мов- ницы выехали два не замеченных им ранее всадника.

Горе от потери родного человека и порождённая им ярость выплеснулись в отчаянный, похожий на вой ночного зверя крик. Способность действовать телом быстрее, чем мыслью, снова спасла потворника. Он гибкой волной простёрся над истоптанной землёй, подхва- тил своё бревно и, не останавливая движения, бросил в стоящего одесную усатого, кото- рый едва успел уклониться от необычного «метательного орудия» и выставить свой кин- жал. Но Дубок нежданно для воина прянул не на него, а в сторону, и, выбросив вперёд обе руки, «рыбкой» пролетел под брюхом коня, на котором подскочил один из воинов, и, кос- нувшись травы, живым клубком покатился по ней. Испуганный конь прянул вбок, а юноша помчался по берегу реки, которая благодаря старой, но ещё достаточно прочной деревянной плотине, видимо построенной бобрами, разливалась здесь, образовывая озерцо. Всадники с воинами ринулись вдогонку, молодой выстрелил из лука, но ученик волхва успел пробежать по бревну, что одним концом покоилось на берегу, а другим – на козелке из жердей, образуя мосток, и, снова выбросив руки вперёд, нырнул в воду. Воины остановились. Подбежавший молодой быстро извлёк и вложил в тетиву лука вторую стрелу, приготовившись к стрельбе, как только в воде появится голова отчаянного беглеца. Но мгновения пролетали, а он всё не появлялся.

  • Куда он подевался, может, утоп? – озадаченно спросил один из воинов.

В это время показались трое всадников во главе с десятником, – они возвращались от избушки волхва, в которой производили сыск.

Воины рассказали ему про молодого колдуна, который вернулся, а потом, видно, от горя утопился.

  • Ладно, скоро стемнеет, в Киев пора возвращаться, – озабоченно молвил десятник. – Про потворника сего никому ни слова. Нам велено было старого чародея кончить, про моло- дого разговора не было, а небыль, как говорится, на быль не повесишь. Добро ещё, Зигурд

озаботился, чтоб тяжёлого больного привезти, при лечении таких колдуны на время силу свою теряют.

  • Ага, коли он в немощи двоих добрых воев порешил, то что бы с нами сотворил, будь в силе своей колдовской, – с опаской в голосе молвил пожилой воин с киевским выговором.
  • Всё, быстрее отсюда! Надо засветло из этого проклятого леса выйти. Вы трое, – десят- ник указал на тех, что шли по следу Дубка, – заберёте Будилу и Иггельда, в Киев доставим, они по христианскому обряду схоронены должны быть.
  • А волхва, может, тоже утопим? – предложил кто-то.
  • Ещё возиться с ним, – фыркнул десятник. – И так звери сожрут. Только амулет кол- довской с него снимите, Зигурду передадим.

Дубок сразу пронырнул, как делал каждое утро при омовении, к плотине и выныр- нул в бывшей бобровой хатке. Сквозь сплетение сучьев и ветвей он наблюдал за убийцами, слушал их речи, пока они не покинули берег реки. Без единого всплеска переплыл отрок снова к мостку, взобрался на него, чутко ловя все привычные звуки родного леса. Сейчас он выкрутит порты и рубаху и пойдёт вслед за убийцами отца Хорыги. Они должны непре- менно поплатиться за то, что свершили. Как бы в раздумье он дважды вынул и вновь вста- вил в ножны свой нож, с которым почти никогда не расставался, – то гриб срезать, чтобы не повредить грибницу, то корень выкопать, то бересту добрую для туеска или для писания добыть, – много для чего в лесной жизни нож необходим. Но теперь для него есть задача, которую Дубок ещё никогда не совершал в своей жизни. Как лепше поступить? Навести на убийц обману и заставить их бродить до утра кругами по ночному лесу, подкрадываясь и убивая по одному? Он это сможет, и убить без единого звука, даже если нет оружия, он тоже, наверное, в состоянии, ведь одними и теми же волнами-трепетами можно излечить человека, а можно и убить. Потом вернуться и схоронить отца Хорыгу или сжечь на великом кострище. Как правильней?

  • Отче, я сейчас пойду и покараю твоих убийц… – тихо прошептал юноша.
  • Ни обо мне и ни о себе ты думать не должен, а о книгах бесценных, о мудрости, волх- вами многие века сберегаемой, мыслить обязан, вот о чём! – вдруг будто в яви услышал он голос старого Хорыги. – Дороже наших жизней те знания, что заключены в древних книгах и свитках. Они суть – связующая нить тысячелетней мудрости волховской. Теперь только ты один о них ведаешь и можешь людям передать. А с убийцами Дивы лесные разберутся, их жалкие жизни не стоят и одного листка тех бесценных письмен…

Потворник замер: не услышит ли он ещё голоса наставника из Нави. Но всё было тихо, только ночные птицы подавали свои голоса или шуршали лесные обитатели в травах и кустах. И вдруг затуманенным взором привиделось, как утром из ближней веси приходит женщина с корзинкой и застаёт отца Хорыгу мёртвым. Забыв о корзинке с дарами, она с плачем бежит обратно, потом приходят люди и с почестями сжигают тело старого волхва на большом кострище.

  • Уразумел, отче, прости за необдуманное, – снова прошептал потворник и бесшумным шагом двинулся вдоль плотины. Пройдя её, в зарослях рогоза в сгустившейся темноте не сразу отыскал малую лодчонку. Загребая небольшим веслом, он поплыл по течению, чтобы избежать возможности новой встречи с княжескими воинами.

Таврика

С самого пробуждения день был каким-то особенным. Гроза проснулся, как всегда, на рассвете, но шевелиться не хотелось, тело было ещё расслаблено и пребывало там, в ноч- ных грёзах. Во сне он снова видел дом, родителей, братьев и сестёр. Они с Калинкой, как

в детстве, играли в прятки, и младший смеялся заливисто и счастливо. Потом появилась Звенислава и почему-то, как мать, молча гладила его по голове. И от этого присутствия и прикосновения на душе было так хорошо, до дрожи, что на глазах выступили слёзы, хоте- лось подольше растянуть эти мгновения до пробуждения в явь. Пастух поворочался на своём ложе из травы, выпростался из-под бараньих шкур и услышал первые голоса птиц, уже начавших приветствовать божественное светило, дарующее жизнь всем – от мелкой, почти невидимой глазу букашки до огромных дерев, как тот Священный Дуб, который срубил гре- ческий философ Иллар.

Приподнявшись, Гроза узрел первые лучи солнца, пробившиеся сквозь утренний туман и редкую крону сосны, под которой он ночевал. Может, благодаря чудному сну сегодня все чувства были обострены и пробуждающийся божий мир ощущался как-то по-особому ярко и зримо. Первой птицей, которую он увидел в небе прямо над собой, был огромный ворон. Гроза не знал, тот ли это старый знакомый, который жил близ их селения, или другой, но такой же вещий и мудрый.

  • Здрав будь, старина, что ты решил мне поведать, коль явился первым? Может, смерть близко ходит, что ж, благодарствую за напоминание, буду осторожен, мне пока помирать никак нельзя.

Пастух потянул в себя свежий горный воздух, ощущая, как чистой струёй потёк он по телу от головы до кончиков пальцев, насыщая каждую клеточку благодатной силой жизни. Одновременно он чуял, как то же самое происходит вокруг: как солнечные лучи будят и насыщают каждую травинку, согревают поверхность молчаливых камней и стволы тысяче- летних можжевельников и они раскрываются навстречу новому дню. Искривлённая сосна, предоставившая ему ночное убежище, цепко ухватившаяся корнями за каменные расще- лины, тоже вдохнула этот живой свет и заискрилась на солнце капельками смолы.

Гроза снова прикрыл очи, чтобы во вздохе единого пробуждения теснее слиться с сос- ной, камнями, клубами тающего утреннего тумана, просыпающимися птахами и зверями. Сегодня у него это получилось очень здорово, давно так не было! Он почувствовал себя огромным и невесомым, частицей одновременно всего сущего. И услышал, как где-то вда- леке по его каменной груди, пугая чутких птиц и животных, движется отряд верховых, как сторожко идут всадники, озираясь по сторонам. Этот путь опасен, но короток, и жители долины обычно не ожидают нападения со стороны гор.

Ощущение было кратким, но явственным, как и нынешний сон. Сердце Грозы заби- лось одновременно в радостном и тревожном предчувствии. Кажется, сегодня будет охота! С самого первого мгновения тело стало двигаться мягко и плавно, в единой волне с просы- пающимися горами.

Они появились оттуда, откуда он ожидал. Гроза ящерицей прополз по каменным глы- бам, проверяя, всё ли ладно с западнёй и не улетели ли вниз приготовленные к обрушению камни. Ворон ещё раз «прошёлся» над ущельем со своим неторопливым, похожим на хрип- лый человеческий голос «кар-кар-кар». Он тоже ждал удачной охоты, ведь тогда можно пола- комиться самым сладким – человеческими очами.

Как долго они не появлялись, возможно, выбирали другую тропу, и вот наконец боги сделали так, чтобы они пришли! Гроза почти нежно погладил берестяную оплётку лука и бережно расположил его на большом плоском камне, а рядом колчан со стрелами. Бесцен- ная добыча досталась ему в бою. Как сей настоящий многослойный, проклеенный рыбьим клеем и обёрнутый берестой русский лук оказался у хазар, он не ведал, но обрадовался ему, как подарку небес! Весьма дальнобойный, не боящийся сырости пещер и утренних туманов, с прочной кожаной плетёной тетивой, сработанной в особой древней манере, с долгим вытя- гиванием, намачиванием, сушкой да пропиткой. О таком луке когда-то рассказывал настав- ник по воинской здраве Вергун. И вот теперь сей лук стал основным оружием Грозы.

Жажда мести и стремление узнать о судьбе близких были той единственной силой, что уже несколько лет понуждала его жить в пещерах, переносить зимние холода и летний зной, устраивать засады и терпеливо ждать появления врага. Иногда он подряжался пасти овец или помогал отогнать их на торжище. Брался доить овец и делать брынзу. Но, что бы он ни делал, страшная жажда, высушивающая изнутри душу, не покидала Грозу ни днём ни ночью. И он опять уходил в горы, где жил только для того, чтобы найти и покарать.

Сегодня везучий день, они опять пришли! Гроза замер на верхнем карнизе, чтоб даже дыханием не выдать себя.

Вот отряд поравнялся с завалом, который надлежало обрушить первым, – ещё чуток, ещё шагов пять до отмеченного места, и вот он – главный миг, пора!

Но… вложенный в завал обломок сосны отчего-то никак не освобождался, видно, его сильно сдавило, скорее… Первые три конника уже проехали место, где их должны были настичь камни, ну же!.. Он дёргал, пытался расшатать обрубок сосны – всё бесполезно, ствол дерева будто сросся с огромными валунами и не поддавался слабым человеческим усилиям. В отчаянии Гроза набросил на него хазарский волосяной аркан и, упёршись ногами в огром- ный камень, потянул на себя, побелев от натуги так, что перед лицом заплясали цветные пятна, сокрыв на миг солнечный свет. Сосна наконец подалась, и камни с грохотом устре- мились вниз на тропу. Поздно, слишком поздно, большая часть отряда уже прошла! Теперь скорее ко второму подготовленному складу, чтобы хоть оставшиеся хазары не успели уйти! Гроза метнулся к другой куче камней, здесь всё получилось быстро. Двое из повернув-

ших обратно к входу в ущелье всадников угодили под обвал, остальные растерянно сгру- дились между двумя камнепадами, самые сообразительные, спешившись, попытались пере- вести коней через завалы под уздцы. Вот тут и пришёл черёд боевого лука. Гроза успел снять стрелой одного, двое же устремились к завалу, стараясь укрываться за камнями. Теперь попасть в них было сложнее, ещё немного – и они пройдут завал. Одному из них это уже удалось, и он, вскочив на коня, бросился прочь по тропе. Из двух стрел, пущенных в послед- него хазарина, одна прошла мимо, а вторая поразила коня. Конь рванулся, заплясал на месте, оступился и, поскользнувшись, придавил к каменной глыбе ногу седока. Когда хазарин всё- таки выбрался, Гроза вскинул лук, но, подумав, опустил его, потому что хазарский воин не стал перебираться через завал, как сделал его сотоварищ, а прильнул спиной к скале, а потом полез вверх и вправо, чтобы всё время быть закрытым от прицельного выстрела выступаю- щей частью скалы.

Пастух, прихватив аркан, заторопился к тому месту, куда должен был вылезти хазарин. Конники-то они добрые, а вот по горам лазать не обучены. Гроза бежал, стараясь не осту- питься на округлых камнях, не сильно расслаблять и в то же время не напрягать излишне ноги, как бегают животные. Переводя дыхание, он прильнул к нагревшемуся боку горы, ожи- дая, когда появится враг. Но хазарин всё не появлялся. Подойдя к краю, осторожно глянул вниз и увидел вражеского воина лежащим внизу на камнях. Пригляделся: кажется, живой. Перевернулся и сел, значит, сорвался с небольшой высоты, но никуда не убегает, скорее пока он оглушён!

Когда пастух спустился к хазарину, тот выхватил из ножен большой кинжал.

  • Не подхатить, моя твоя резать! – прокричал хазарин, затравленно вращая глазами.

Гроза остановился в нескольких шагах, внимательно глядя на противника. Голова, и руки, да и стан хазарина двигались, а ноги лежали, как-то странно вывернувшись, и даже не шелохнулись.

  • Понятно, значит, хребет сломан, – проговорил пастух. – Не воин ты более… Хазарин меж тем то с трудом открывал очи, то снова их закрывал, будто его настигал

неодолимый сон. Гроза уселся на камень в нескольких шагах. Он кое-что уже знал по-хазар- ски и по-гречески, потому что на торжище приходилось объясняться со стражей, конными

разъездами, да и овец часто покупали у него те же хазары и греки. Хазарин же, судя по сло- вам, тоже немного говорил, а ещё более понимал речь русов.

  • Ты кто? – спросил хазарин.
  • Я тот, кто убил твоих товарищей, – устало ответил Гроза.
  • Большинство наших ушли и больше никогда не пойдут этой короткой дорогой, – кривясь от ненависти и боли в спине, проговорил сквозь зубы хазарин.
  • Ничего, я встречу их в другом месте, кроме гор есть ещё леса, есть ночные тропы, есть дороги у моря, я найду где их встретить.
  • Зачем ты это делаешь, кто тебе платит? – начиная чаще дышать и покрываясь испа- риной, спросил хазарин.
  • В лето, когда греки срубили Великий Дуб, вы, хазары, напали на наше поселение, что находилось рядом, убили моих односельчан и похитили мою девушку и моего брата. Я хочу найти тех, кто это сделал, я хочу знать, куда их продали. Я всегда при удачной охоте стараюсь оставить в живых одного вашего воина, чтобы спросить, где он был в то лето и знает ли что о моём брате и девушке, но не всегда удаётся пленить живого… – Таврорус замолчал, глядя куда-то вдаль.
  • Я был там в то лето, – ответил хазарин, который, видимо, понял, что жить ему оста- лось немного.

Ему вспомнилось, как в наказание за то, что в одном из походов два нукера взяли много золота и утаили от старшего, тот приказал перед всеми сломать обоим хребты и бросить подыхать в степи, как лёгкую добычу для шакалов да степных грифов. Они тогда, тоже силь- ные и злые воины, беспомощно стенали и просили добить их, но старший не разрешил это сделать и сам стоял подле, пока весь отряд не проехал мимо. И лишь тогда, пнув каждого из брошенных, он вскочил на коня и поехал прочь. Всё это разом предстало перед хазарским воином, он понял, что его конец близок. Как бы в подтверждение, над ущельем пролетел огромный ворон и громко каркнул.

  • Я понимаю, что скоро умру, и могу рассказать тебе всё, что знаю, – проговорил хаза- рин. – Ты воин, и месть горит в твоих глазах. Я расскажу, если ты добьёшь меня. Услуга за услугу… – Его побледневшие уста выдавили подобие ухмылки.
  • Хорошо, я добью тебя, – пообещал Гроза. – Слово руса.

Хазарин некоторое время собирался с силами, а может, вспоминал и наконец загово-

рил:

  • Мы тогда тоже пришли этой короткой дорогой, прошли через долину, где рос тот

огромный дуб, старый как мир, и ворвались в селение. Мне повезло, я заарканил красивую молодую девушку. До сих пор помню её белую с красным одежду и косу с красной лентой. А ещё на ней было вот это… – Хазарин снял с шеи и бросил к ногам пастуха медный меда- льон. – Он не спас меня, похоже, чужие духи рассердились…

Гроза поднял, и руки его дрогнули. Это был обережник Звениславы, который ей пода- рила мать. Вот и две знакомые буквы ЗС.

Пастуху стало трудно дышать, он едва не бросился на хазарина, но каким-то чудом сдержал себя и прикрыл глаза, переносясь мыслями в тот страшный день.

  • Когда мы возвращались, какой-то старик стал сбрасывать сверху камни, и мы поте- ряли время на то, чтобы достать его стрелами, из-за этого нас догнали и отбили часть добычи…
  • Что ты сделал с той девушкой? – не открывая глаз, спросил с великим усилием пастух.
  • Она действительно была кыз, девушкой, а это хороший, дорогой товар, гораздо цен- нее, чем женщина. Купец, хромой Авдим, тогда заплатил мне хорошие деньги, я целый месяц мог не ходить за добычей и есть вдоволь мяса.
  • А брат?
  • Точно не скажу, в том походе мы добыли несколько мальцов. Один был убит при попытке сбежать. Кыз потребовала у хромого Авдима, чтобы он продал её вместе с одним мальчиком, сказала купцу, что иначе убьёт себя.
  • И что же купец? – прохрипел, находясь словно в полусознанье, Гроза.
  • Он согласился, но как там было дальше, знает только Хромой…
  • Что ж вы за племя такое, хазары, грабите и убиваете людей, что трудятся на своей земле?! Крадёте жён и детей, продаёте их торговцам, которые несказанно богатеют на этом, а сами живёте жалкой, несчастной жизнью, беднее любого нашего огнищанина, рискуете своей головой, мечтая о великой чести стать охоронцем купца-жидовина. Что создали вы на этой земле, что оставите потомкам, если даже мёртвых своих не можете достойно проводить в мир иной и просто бросаете на вершинах холмов в безводной степи, где их пожирают звери и птицы и заносят песком пустынные ветры!.. – воскликнул Гроза и тут же услышал странный хрип.

Хазарин дёргался в предсмертной судороге, нож его был в крови, которая толчками исторгалась из его разрезанного горла.

  • Ну вот, и смерти лёгкой не дождался из-за своего неверия, привыкли всех обманы- вать, думаете, что и другие такие же лжецы… – с брезгливостью и некоторой обидой выго- варивал хрипящему в последних судорогах врагу молодой пастух.

Долго сидел Гроза, глядя на распростёртого хазарина, которого столько лет пытался найти и наказать. Всякие кары он придумывал для врага, расправляясь с ним в мыслях, а порой и во снах. И вот он лежит, окровавленный, поверженный и бездыханный, а в душе ни радости, ни торжества победы – ничего, только гулкая и холодная пустота, несмотря на яркое полуденное солнце. Нет, месть не сладка, она пустая и стылая, как безлюдная зимняя степь. И только обережник, зажатый в кулаке, жжёт, как раскалённый в горниле слиток…

Глава 5 Князь Аскольд

Лета 6386 (878), Киев

Юный норманн с трудом удерживался на ногах: с чёрного низкого неба громыхало, шнеккар скрипел от натиска огромных пенящихся волн, а холодный ветер рвал убранные паруса и растяжки, намереваясь швырнуть всё, что плохо закреплено, в бездонную морскую пучину. Было жутко противостоять такой могучей и необъятной силе. Пальцы левой руки, намертво вцепившиеся в спасительный канат, пронзала тупая боль.

В сей миг небо треснуло так, что в голове зазвенело, а необычайно яркая вспышка заставила сжаться в комок. Осмелившись взглянуть вверх, юноша тут же окаменел от страха… О боги! – из туч с грохотом неслась… бронзовая колесница самого Тора! Она мча- лась быстрее молнии, козлы, влекущие колесницу, таращили жёлтые глаза и дико смеялись. Потом козлы превратились в рычащую пасть чудовищного волка Фенрира, которая неотвра- тимо приближалась. Жуткий страх разрывал маленькое сердце, а грохот – барабанные пере- понки! Он отступил назад и вдруг ощутил, что летит вниз с высокого борта корабля прямо в бушующее море. Сердце замерло в ожидании удара о ледяную воду… Он закричал и… проснулся.

За прочными бревенчатыми стенами громко бесновался ливень, и небесный Тор в самом деле звучно катал бронзовую колесницу по чёрному небосклону, подсвечивая себе путь серебряными вспышками Мьёлльнира. И шуйца болела по-настоящему, а в чело над правым оком будто забили толстый железный гвоздь, от которого голову пронизывало тупой болью.

«Сколько меня будут преследовать старые боги и терзать по ночам мою душу, возвращая её, как сегодня, в детство и прошлую жизнь…»

На стоны и крик подскочил спальник, который ночевал тут же в горнице на широкой лаве, устланной пушистыми шкурами.

  • Что с тобой, княже, надо чего? – молвил по-словенски Зигурд, сын верного Хро- дульфа, боярина и начальника личной охороны.
  • Нет, Зиги, просто дурной сон, – садясь на ложе и крестясь в дальний угол, откуда сквозь ночную темноту, иногда вспарываемую белыми отблесками зарниц, несмело проби- вался желтоватый огонёк лампады, освещая суровые лики мрачных святых, ответил по-свей- ски, как говорил только что во сне, тот, кого молодой слуга назвал князем. Перестав кре- ститься, он схватился десницей за чело, где засел проклятый «гвоздь». – Потри мне, – уже словенской речью молвил он.

Зигурд принялся перстами медленно и сосредоточенно растирать чело князя вначале над бровями, а потом выше, выше, пока не закончил на затылке. И так раз за разом. От мерных движений рук, умело массировавших голову, становилось легче. Затем спальник привычно обернул левую руку князя, по которой когда-то пришёлся удар франкского меча, краем мехового одеяла.

От тепла чуть отпустило, князь со стоном снова опустился на широкое ложе, преда- ваясь мыслям, порой столь же неожиданным, как шальные порывы ветра за стенами доб- ротного терема. Видно, от перемены погоды, сопровождаемой небесным грохотом, спалось нынче плохо, ломило суставы. В непогоду всегда откликались много раз промокавшие в давних переходах по бурному морю ноги, а голова, да и всё тело помнили жуткие предрас-

светные дуновения пронизывающего до последней косточки северного нордвинда, словно он опять на драккаре преследовал китов, неприятелей или отбившихся от каравана купцов. Сейчас бы помогла мазь из китового воска, да где её возьмёшь в Киеве? Надо будет прика- зать старшему сборщику податей на торговой пристани, как его… вспомнил, Крыга, – пусть разыщет, он же в каждый тюк прибывающего товара суёт свой нос…

Если бы тогда, в детстве, или даже потом, когда он уже был отличным воином и певцом, выжимавшим слезу даже у жестоких, как северный ветер, и беспощадных, как ледяное море, собратьев-викингов, если бы кто сказал, что он станет князем далёкой и сказочной своими богатствами Киевской земли, ха-ха-ха, да он сам не поверил бы!

Картины детства, как волны мимо скрипучих бортов драккара, опять побежали сами собой, сменяя друг друга. Его отец был простой воин, не ярл, даже не кормчий, а мать – из словенских рабынь. И хотя отец признал его сыном, сводные братья и сёстры, да и прочие мальчишки, дразнили его и называли «грязным траллсом».

Приходилось отчаянно драться со многими. Но однажды он уразумел, что побеждать можно не только силой и оружием, но и сообразительностью. А этим да ещё умением петь, унаследованным от матери, он отличался почти с самого рождения.

Обидчик был на голову выше и опытнее в схватках.

  • Что, траллс, хочешь ударить меня, ну подходи, попробуй! – самодовольно ухмыляясь, раззадоривал противник, которому уже исполнилось десять.

Все знали, что в драке на палках мало кто мог его одолеть даже из сверстников, а уж тощему мальчишке не справиться и подавно. Пятеро подростков с интересом ждали пред- стоящей забавы.

  • Что, рабский сынок, струсил? – ещё более сузил очи старший.

От ощущения слабости перед противником и возрастающей злости маленький траллс швырнул свою палку в обидчика. Тот чуть присел, уклонившись от брошенного оружия. Смех наблюдавших за поединком резанул мальчика ещё обиднее, чем слова противника. Он в ярости схватил подвернувшиеся камни и замахнулся, метя в голову крепыша, но тот увер- нулся в одну сторону, а при следующем броске – в другую, крепко стоя на ногах, будто на корабельном настиле. И тут траллса осенило. Он в третий раз сделал вид, что метит камнем в голову, а когда противник снова ловко уклонился, пригнувшись и припав на правую ногу, запустил своё оружие точно в его стопу. Старший взвыл, схватился за раненую ногу и тут же получил удар по голове справа, а потом ещё ногой в бок, после чего оказался на земле. Победитель мигом оседлал противника и стал бить без всякой жалости, пока его не отта- щили, потому что лик обидчика превратился в кровавое месиво. Малого стали побаиваться. А после того, как он чистым и звонким голосом спел величальный гимн хёвдингу Олафу по случаю рождения его сына, Олаф приблизил его к себе. И прежний траллс потерял своё имя, он стал Ас-Скальдом, Певцом божественных асов. Даже такие жестокие и суровые воины, как ярл Лодинбьёрн, да и сам конунг Олаф Жестокий часто роняли слезу, слушая его песни. Воспоминания невидимым покрывалом продолжали окутывать мысли, прошлое как будто выплывало из белёсого тумана, проходило перед ним и снова исчезало в призрачной

дымке безвременья.

Перед очами бывшего Певца пошли картины последнего похода на Новгородчину. Река Сясь, вырезанное его викингами селение вепсов, всё начиналось хорошо, но… Ночью кто-то незримый, не иначе как злой дух этих несчастных вепсов, убил важного посланца из Ладоги и троих охранников. Из пятерых самых крепких воинов, посланных вдогонку за предпола- гаемым убийцей, вернулись только двое, куда делись остальные, так и осталось загадкой. Он, Скальд, по приказу конунга Гуннтора, поднимал дух собратьев перед смертельно опас- ной схваткой, а сам уже чувствовал, как смерть витает над каждым, но снова, как когда-то в детстве, в схватке с более опытным и сильным противником, боги указали ему путь спа-

сения. Он ушёл с тремя десятками викингов. Потом опять было безвыходное положение, когда они неожиданно встретили на переволоке в Западную Двину воинов самого Олафа Жестокого. Оказалось, что Олаф и его словенский сообщник Вадим Храбрый, с которым они подняли восстание против князя Ререга в Новгороде, убиты, а все дороги перекрыты Ререгом и его воеводой Ольгом-Хвитрбартом, этим беловолосым дьяволом, которого поба- ивались даже грозные викинги, повелители фьордов. Кругом караулила верная смерть. Но снова боги, которым он пел гимны, подсказали выход. Уцелевших при подавлении восста- ния викингов и новгородцев, которые избрали его, Скальда, своим конунгом, он увёл вниз по Днепру в Киев. Там он смог стать воеводой киевского князя Дира и жениться на его дочери.

Сон, перемежаемый воспоминаниями, или воспоминания, прерываемые картинами сна, продолжали всплывать из памяти, подобно раненой рыбе, то появляясь на поверхности яви, то уходя в тёмные глубины краткого забытья. Нынешняя буря и хлёсткий ливень выло- вили из сонма воспоминаний другую бурю, когда ещё недавно ласковое тёплое полуденное море вдруг преобразилось в злобного могучего зверя.

Его флотилия появилась у берегов Константинополя столь неожиданно, будто морские привидения из самой пучины. Несколько греческих кораблей, пытавшихся преградить вход в бухту, тут же были сожжены или захвачены. Лодьи подошли к берегу, и греческая стража не смогла устоять против яростного натиска его норманнско-киевского воинства. Могучие варяги-лютичи и кияне одним ударом крушили лёгкие щиты и расшвыривали ромейских воинов, будто матёрые волки щенков. Норманны-викинги в яростном желании воинской добычи так же безудержно орудовали клинками, овладевая купеческими лавками и складами с разными товарами на побережье, захватывая в плен юношей и детей, насилуя женщин. Крики, стенания, запах гари и свежей крови и вожделенная добыча как награда за дерзость воинов – эти звуки и ощущения наполняли душу Ас-Скальда радостным торжеством побе- дителя. Греческие отряды дрогнули и сокрылись за мощными городскими стенами.

С приходом сумерек Скальд велел сесть на лодьи и отойти от причалов, дабы в ночи, отдыхая от трудной сечи, не подвергнуться нежданному нападению византийцев, хотя опас- ность такого нападения была не очень велика. Как подтвердили пленённые греки, их армия два дня тому под водительством самого императора Михаила отправилась покорять арабов. Потому нужно спешить и, собрав как можно больше добычи, уйти так же, как и пришли, – через море, а не вдоль берегов, как ходят греки.

Перед утром, когда ещё не рассвело, стал крепчать невесть откуда набежавший ветер. Даже в тихой бухте началась болтанка. На то мало кто обратил внимание, ведь вчера так знатно погоняли спесивых и изнеженных византийцев, а сегодня руки чесались продолжить начатое и доверху наполнить лодьи богатой воинской добычей. Некоторые стали выбирать якоря и на вёслах двигаться к берегу, хотя вокруг сгущался не то предутренний туман, не то спустившиеся с неба грозные тучи.

В нутре чёрных туч блеснули первые молнии, злой ветер с яростью принялся рвать белую пену с верхушек вздымающихся волн. Буря возникла столь неожиданно, что лодьи даже не успели войти в конец залива, где волнение было гораздо меньше. Корабли киян стало срывать с якорей и разбрасывать по бушующему морю, будто жалкие щепки, и ника- кие старания сильных гребцов не могли удержать лодьи на глубине. Та, на которой был Ас- Скальд, то низвергалась вниз, то взлетала на гребень волны, то кренилась на бок так, что вёсла вместо морской воды вспарывали воздух, перемешанный с потоками небесной влаги, а другой борт при этом почти зарывался в пенное море.

  • Одесную, одесную правь, братцы, на вёсла налегай шибче, шуйская сторона!.. – командовал, стараясь перекричать бурю, лодейный начальник из киян, но его слова сразу срывал с уст и уносил прочь шальной ветер.

Кормчий и гребцы лишь иногда в промежутках между порывами яростного шквала слышали отрывки его слов, да они были и не нужны, поскольку никто уже не знал, где сейчас море, а где берег и прибрежные скалы. Ещё несколько отчаянных, до разрыва жил, гребков и… треск ломающихся вёсел, крики и стоны воинов, вылетающих за борт, хруст днища и скрежет дерева о камень, скрытый под кипящей плотью моря, вой взбесившегося ветра и сухой треск молнии, вонзившейся в высокую скалу всего в полусотне шагов, – все слилось в единый вспененный грохот! Весь этот краткий миг впечатался в память, как след матёрого лося в сырую глину.

Ас-Скальд очнулся от ударов по собственным щекам. Внутри мутило, и он, не открывая глаз, исторг из себя солёную морскую воду, густую и противную, как нагретый жир. Кто- то рёк над ним на греческом. Сопровождая некогда купцов, он даже запомнил несколько десятков слов на этом языке. С трудом открыл непослушные веки. Над ним в самом деле склонился греческий воин, второй стоял тут же, внимательно наблюдая, как «утопленник» приходит в себя. Потом всех, кого удалось спасти из морской пучины, собрали в большом помещении без окон, похожем на длинный хлев. Снаружи выставили крепкую стражу. Что готовили им византийцы – мучительную смерть под пытками или продажу в рабство?

Ас-Скальд, как никто другой, понимал, сколь плачевна участь проигравших…

* * *

Небесные хляби наконец почти истощили свои запасы, но тучи пока не спешили очи- стить небосвод и освободить среброликую красавицу луну, да неспокойный западный ветер раз за разом налетал на Киев-град, словно злобный Локи, яростно таская за чубы деревья, как будто они были пред ним в чём-то виноваты.

  • Принеси свежего ягодного морсу, – велел князь, и спальник вышел. – Всё-таки нужно поручить Крыге найти китовый воск…

Воспоминания продолжали мельтешить перед внутренним взором, как штормовые волны, рождённые западным ветром, швыряя то в одно, то в другое место из прошлого. Вспомнилось, как охотились на китов, как погибали те, кто становился жертвой проделок Локи, из охотника превращаясь в корм для рыб. Потом болью в сердце отозвалось воспоми- нание о гибели любимого сына при походе на болгар. Снова хмурые воины несли окровав- ленное тело сына, из ран его истекала вместе с кровью сама жизнь и стекленели глаза… Но настоящий воин должен всегда идти вперёд! И Скальд, сжав зубы, запел гимны, которыми когда-то возжигал дух викингов Олафа Жестокого.

  • Всё-таки богам были угодны мои гимны и мой голос доходил до них, если они столько раз сохраняли меня там, где умирали самые сильные и выносливые воины! – молвил сам себе бывший Певец. – Даже тогда, в походе на Царьград, когда неожиданная буря разметала корабли и греки вытащили нас, полуживых, из морских волн, я не только сумел вернуться в Киев, но и получил поддержку нового Бога, по всему ещё более могущественного, чем старый Один и все его сородичи. Вначале я просто думал, как выкрутиться из безвыходного положения, и согласился принять их веру, полагая, что главное – освободиться из полона, а там…

Перед внутренним взором вновь прошли те, кто изменил всю его жизнь.

Высокорослые смуглокожие охоронцы ввели Ас-Скальда в большое помещение, где свет падал через множество проёмов в небольшом куполе. В изукрашенном кресле, похо- жем на трон, в великолепных парчовых одеяниях, расшитых жемчугами, восседал темново- лосый муж с проникновенным взглядом карих глаз, светившихся умом и властью одновре- менно. На голове у него была некая корона с крестом. Охоронцы ощутимо толкнули в спину, давая понять, что нужно поклониться. «Неужели это сам император?» – мелькнуло в голове,

которая ещё слегка кружилась после царственного мытья и незнакомой еды. А может, её вскружило то великолепие, которое он узрел, проходя по храму Святой Софии. Всё было так неожиданно: вместо смертного приговора – приглашение сначала в термы с услужливыми рабами, облачение почти в царские одежды, потом трапеза с изысканными блюдами и вином. Учтивое обращение, сопровождение… «Чего от меня хотят эти греки?»

Между тем сидевший на величественном троне муж заговорил на певучем языке. Сто- явший рядом молодой монах с бледным ликом тут же стал повторять его речь по-словенски.

  • Я патриарх Константинопольский именем Фотий, а кто ты и зачем пришёл сюда с воинами?

Завязалась обычная игра в «вопрос-ответ». Скальд с удовлетворением отметил, что ему несколько раз удалось сбить собеседника с толку, а собеседник был именитый – сам патриарх, Верховный Жрец Византии! Который, в свою очередь, поведал, что русские лодьи были разметены не обычной бурей, но вызванной гневом Пресвятой Богородицы. После того, как он, патриарх Фотий, и епископы с молитвами о защите града совершили обряд опущения в морские воды одежд Влахернской Девы Марии.

Патриарх рассказывал о мощи их Империи, основанной на Христовой вере, не преми- нув упомянуть, как дерзкие и вольнолюбивые язычники становятся послушными овцами византийских пастырей и смиренно выполняют их волю.

«Учите меня, просвещайте, – хмыкнул под нос на свейском Ас-Скальд. – Мне главное вырваться и увести как можно больше своих воинов, а там посмотрим, чей бог сильнее!»

Дальше дело пошло веселей. Греки обещали мир и дружбу, а также предложили его воинам перейти на службу Империи, особо отличившихся обещали взять не просто в импе- раторское войско или гвардию, но в число личных телохранителей императора! Оплата была предложена столь щедрая, что с полсотни варягов и викингов решили тут же приступить к новой службе. Ас-Скальд не перечил: за наёмников он получил плату золотом. Также в качестве «дорожного» было позволено взять часть из награбленного.

Снабдив необходимым, а также вручив некоторые христианские дары, греки отпустили оставшийся флот Аскольда.

Вернувшись, Скальд быстро восстановил флот и дружину и занялся привычным ему воинским ремеслом: отбивал границы от хазар, имел стычки с уграми, потом подружился с их князем. Расширив и укрепив владения, Ас-Скальд решил опять сходить на Царьград, чьи богатства так и стояли перед глазами. На сей раз он снарядил более трёхсот лодий, а также конную дружину.

Однако новый император Василий Македонянин с патриархом Игнатием встретили их с почётом, приняли Ас-Скальда, как равного себе, в императорском дворце. Опять много рассказали о христианской вере. За трапезой вспомнили прошлый поход и чудо Влахернской Девы Марии, затем речь пошла о многих прочих чудесах, творимых именем Христа Бога Всевышнего и милосердного ко всем, кто к нему прибегает.

Скальд был приятно удивлён таким царским приёмом. Однако утром, проснувшись, он не увидел белого света. Сколько ни тёр глаза, перед ним была темнота, изредка перемежае- мая серыми туманными пятнами. Скальд не на шутку перепугался, а с ним его охрана и всё войско. Встревожились и византийцы, огорчённые внезапной болезнью гостя. Не помогали никакие промывания и примочки. «Надо уповать только на помощь Господа Бога Иисуса Христа!» – вздыхали многие. С разрешения Скальда пришли монахи, стали читать молитвы. Затем явился патриарх Игнатий, опять же с молитвами несколько раз приложил к невидя- щим очам киевского стратигоса серебряный крест и дал испить святой воды. И – о, чудо! Сразу после этого к нему быстро стало возвращаться зрение. Даже могучие воины-варяги из охраны уверовали в силу Нового Бога. И потому никто уже не противился, когда патриарх предложил окреститься.

Они возвращались из победного похода. Столь удачного итога Скальд даже не мог предположить. Мало того что не случилось ничего необычного, как в прошлый раз, но не было даже сражения. Царьградцы сами вышли навстречу и вручили богатые дары. Но даже не это более всего волновало сейчас мысли бывшего Скальда. Патриарх Константинополь- ский Игнатий в конце проникновенной беседы после обряда крещения молвил слова, кото- рые намертво застряли в памяти:

  • Теперь ты крещён, а значит, ты наш брат по вере, Николай! С сего часа за тобой сила всей христианской церкви, жаль, что не ты архонт Киева, а этот мягкотелый Дирос…
  • С таким мудрым архонтом, как наш новый брат, – молвил сам император Василий Македонянин, – и с помощью единоверцев Империи можно достигнуть многого и подчинить своей власти все народы, окружающие киевские земли…

Новый походный шатёр – тоже подарок императора – ярким цветным пологом распро- стёрся над головой; кажется, уже все, кроме недавно сменившихся охоронцев и дозорных, спали. Но мысли, одна заманчивей другой, никак не давали уснуть воеводе Аскольду. «… Жаль, что не ты архонт Киева…» – снова и снова звучали слова патриарха, и им вторили слова императора: «…с помощью единоверцев Империи можно достигнуть многого…» Ещё недавно казалось, что он взлетел очень высоко – от простого скальда до первого киевского воеводы, и вот теперь впереди такие высоты, что захватывает дух. Он хорошо научился чув- ствовать и понимать людей, – эти высокородные византийцы, они ведь нуждаются в нём, Аскольде, а значит…

  • Эй, кто там, кликни Хродульфа! – велел охоронцу у входа в шатёр воевода. Заспанный начальник личной охраны пришёл, едва сдерживая зевоту.
  • Когда же ты спишь, Скальд, переход был длинным, все устали, а у тебя ни капли сна в очах, – искренне удивился верный помощник во всех тайных делах.
  • Мне нужно много думать, Хроди. – Он по привычке хотел добавить «и говорить с богами», но вовремя вспомнил, что уже христианин, а значит, находится под покровитель- ством ещё более могущественного бога, нежели старые божества норманнов. – Например, я думаю о том, что ты мог бы стать боярином и начальником Тайной стражи Киева, – впол- голоса обронил Скальд, чтобы не услышал охоронец у входа.
  • Я? А как? Ты уговоришь Дира? – удивился верный соратник, тоже понижая голос.
  • Можно вообще никого не уговаривать, если князя вдруг не станет, – ещё тише, почти одними губами, ответил Скальд.

Норманнские боги остались в прошлом, как и маленький траллс, и даже Ас-Скальд.

«Теперь, как учат греческие священники, я призван самим Христом обратить в его веру под- властных мне славян и создать державу, которая не позволит Римской церкви, а вкупе с ней и бывшим собратьям – свеям, данам с норвегами, франкам и прочим западным народам, искажающим великое учение Христа, как пояснил византийский патриарх, продвинуться на Восток и Север. Моё оружие теперь – новая истинная вера, которой будет принадлежать весь мир! И это мне подходит; как говорят славяне, „по плечу и кафтан“. Олаф, Лодинбьёрн – теперь они кажутся такими мелкими и никчёмными, и их давно нет. А я есть!» Несколько погрузневший за прошедшие годы, но вовсе не утративший живости мысли, бывший Ас- Скальд, а ныне Аскольд, великий князь Киевский, с удовольствием выпил ковш морсу, при- несённый спальником, и велел ему одевать себя.

Во всём стараясь походить на обожаемую им теперь Византию, Аскольд завёл у себя спальников, постельничих, виночерпиев, даже пару евнухов! Повелел украсить гридницу богатыми коврами, вазами, золотой и серебряной посудой и дорогими заморскими клин- ками, обильно отделанными каменьями, слоновой костью и перламутром. Собственное оде-

яние и парадное вооружение его тоже блистало роскошью, лишь только потайной нож, по привычке носимый под одеждой, остался прежний. Его всё равно никто не видит, а надёжность и удобство лишённого всякого украшательства клинка было подтверждено не однажды в схватках. Скальд не расставался с ним, как с частицей самого себя прежнего, а может, и не только прежнего. В редкие мгновения одиночества, сжимая рукоять старого ножа, он остро ощущал некую связь между собственной жизнью и этим клинком, мистиче- скую и неясную, но прочную до дрожи и холодка между лопаток.

Пока проворные спальники облачали князя в парчовую одежду, отделанную мехом гор- ностаев, Аскольд продолжал находиться под впечатлением воспоминаний, так неожиданно нахлынувших на него средь грозовой ночи. «Может, послать кого из верных людей в свой родной вики, чтобы привезли сюда отца и мать, пусть бы они порадовались за сына и хоть остаток дней прожили в настоящем тереме, а не в своей жалкой полуземлянке для скота, – мелькнуло было в мыслях. – Хотя вряд ли они живы. Да и братья прознают, не хватало мне здесь ещё родственников и соперников…»

  • Княже, к тебе княгиня пожаловала и митрополит греческий для свершения утреннего восславления…
  • Зиги, сколько раз тебе говорить, не «восславления», а заутреней молитвы к Господу нашему Иисусу Христу! – недовольно оборвал молодого слугу Аскольд.

Всё-таки хорошо, что по примеру византийскому он отделил женскую половину терема и Росава не видела его ночной слабости. Да и отношения у них в последнее время более чем прохладные.

В специально отведённой для молитв светлице князь сдержанно приветствовал кня- гиню, приближённых и митрополита Михаила с епископом Серафимием, которые готови- лись к заутрене.

Митрополита Михаила и шестерых епископов прислал в Киев патриарх Фотий, недавно вновь взошедший на патриарший престол в Константинополе после смерти Игна- тия.

Перед изображением Христа на специальном столике, инкрустированном жемчугом и перламутром, лежали дары патриарха Фотия: большая книга Евангелия в переплёте из тис- нёной кожи в тяжёлом окладе и справа от неё свиток пергамента Псалтири, заключённый в резной футляр из красного дерева, отделанный слоновой костью. Обе книги, как пояснил, вручая их Киевскому князю, митрополит Михаил, есть чрезвычайная духовная ценность, потому как несут слово Божье словенской речью, которую разумеют и русы, и болгары, и хорваты, и другие племена и народы Руси, Балкан, Моравии и Восточной Европы. А это зна- чит, что вера христианская теперь станет распространяться через эти книги во все стороны мира славянского, подобно кругам на воде от брошенного в неё камня.

Князь стал на молитву, и утренняя служба началась. Митрополит Михаил Сирин, быв- ший по происхождению сербом, стал читать по-словенски из большой книги. Когда дошла очередь до псалмов, митрополит уже привычно предложил князю прочесть один из них. Аскольд стал перед народом и чистым сильным голосом пропел стих. В привычной к запо- минанию гимнов и саг памяти бывшего скальда хранилось много песен и легенд, потому он довольно быстро запомнил новые. Однажды, придя к ежедневной молитве чуть раньше обычного, Михаил Сирин услышал, как кто-то в молельной комнате чистым и ровным голо- сом поёт один из псалмов. Он замедлил шаги и прислушался. Голос то взлетал вверх, то приглушённо затихал, но самое главное было даже не в искусстве певца, а в том, что вместе с голосом в слушателя входила некая сила, заставляющая забыть на какое-то время обо всём, кроме этой песни. С тех пор князь Аскольд иногда исполнял роль псаломщика, что он делал весьма охотно, наслаждаясь стихами об Иисусе, как прежде гимнами Тору, Одину и другим скандинавским богам.

Митрополит привёз для Аскольда не просто личный подарок от патриарха – Евангелие, писанное русскими письменами, – но сильное оружие, мощь которого, пожалуй, в полной мере понимал только сам Фотий. Оно уже помогает при крещении здешних россов, которые просто млеют телом и расслабляются душой, когда слышат необычные слова Священного Писания на родном языке.

Митрополит потихоньку учит местный люд славянской азбуке. Хотя Аскольду и варя- гам сия азбука даётся плохо: они-то привыкли к рунике.

С теми же приближёнными князь уселся за утреннюю трапезу. Стоящие поодаль слуги были готовы тотчас исполнить любое его повеление. Как эта жизнь не похожа на полную опасности и лишений жизнь северного викинга, даже не верится, что это была его, а не чужая жизнь! «Ничего, это только начало новой великой миссии, как говорит митрополит Михаил. – Князь на миг взглянул на трапезничающего священника. – Только вот этих кол- дунов, называемых здесь волхвами, нужно обуздать, ведь им ни деньги, ни золото не нужны, а просто убить – начнутся волнения и смуты, что уже едва не случилось, когда убрали этого, как его… Хорыгу! Только его, Скальда, природная изворотливость и наивность русов, их вера слову помогли избежать большой крови и бунта. Всё из-за того, что сей волхв стал бол- тать народу, что якобы смерть князя Дироса была не случайной. Эта весть дошла и до жены, которая приходилась покойному дочерью… – Князь скользнул взором по молчаливой стати Росавы, одетой в тёмное. – Тогда и поселилось в её глубоких очах недоверие. А после смерти сына и вовсе стала замкнутой и подозрительной… Ничего, у него крепкая верная дружина, безоговорочно принявшая по его слову Христову веру, поддержка византийских епископов, уж они-то знают толк в сих делах. А дальше пойдёт быстрее: кто не становится христиани- ном, не получает боярского звания или продвижения по службе. Купцам-христианам – мень- шие налоги, язычникам – жёсткое наказание за всяческую провину. – В Киеве удалось окре- стить почти половину людей, остальные притихли и стараются меня не злить. На окраинах, правда, ещё много работы, но ничего, поздней осенью я не просто пойду в полюдье соби- рать дань, но начну крестить заблудших язычников всех подчинённых Киеву земель. Уже готовы греческие епископы, иноки-изведыватели пойдут впереди дружины и под личиной смиренных слуг Христовых станут выяснять, кто и какими силами готов воспротивиться крещению. Если недовольных будет много, вступят в разговор клинки княжеской дружины. С нынешней осени начнётся большое крещение, и с Божьей помощью станет Русь послуш- ной Христу, как овцы пастырю. А здесь пастырь для них – я, Аскольд, князь Киевский, не напрасно принявший в крещении имя Николаос – что значит „победитель народов“!»

Зиги подошёл, как всегда почти неслышно, и наклонился к уху князя.

  • Что ж, коли пожаловал, пусть проходит и садится за стол, я всегда рад брату во Хри- сте, особенно если он посланник самого Папы. – Аскольд проговорил это достаточно громко, чтобы слышали все сидевшие за столом. От его внимательного взгляда не ускользнуло, сколь изменился лик митрополита Михаила, а сидевший рядом с ним епископ, когда митрополит тихонько перевёл ему на греческий, едва не поперхнулся хмельным мёдом из золочёного византийского кубка, может, императорского подарка, а может, части лихой добычи.

Это была маленькая хитрость Аскольда. Когда вчера к нему пожаловал помощник рим- ского легата по имени Отто и сообщил, что преподобный отец Энгельштайн желает встре- титься с собратом по христианской вере, дабы передать князю россов благословение Пон- тифика и ценный подарок по случаю входа россов в священное лоно Христовой церкви, он нарочно пригласил гостей на это время, желая посмотреть, как поведут себя единоверцы, у которых, как он уже понял, между собой не совсем братские отношения.

Папский посланник в тёмном готическом плаще, прикрывающем белую римскую рубашку – альбу, вошёл мягкими, как у спальника Зиги, шагами. На почти сплошь седых волосах небольшая странная шапочка, голова скромно опущена долу. Лицо чисто выбрито.

Лишь иногда он вскидывал внимательные глаза, и тогда его цепкий взгляд мгновенно охва- тывал весь облик, а может, и душу собеседника. Золотой крест на цепи украшал грудь, а в руках матово поблёскивали дорогие чётки. Несмотря на свой уже немолодой возраст, легат был сухощав и подвижен, особенно в сравнении с византийскими священнослужителями. Подойдя к столу, перед тем как сесть на предложенное ему место, Энгельштайн ещё раз быстро осенил себя крестом и произнёс таким же мягким, как шаг, голосом.

  • Я счастлив от лица Святейшего Понтифика Римского приветствовать тебя, о могуще- ственный володетель страны Росс, покрытый многими победами, князь Аскольд, – он обер- нулся назад, сделал знак десницей, и в палату вошёл плотного сложения монах с небольшим ларцом в руках, – со вступлением на светлый путь истинной Христовой веры…

При этом чуткое ухо Певца уловило, что слово «истинной» легат произнёс с некото- рым нажимом, а византийские священники при этом многозначительно переглянулись меж собой…

  • …В память об этом великом событии Понтифик передаёт тебе сей крест и энкол- пион с частичкой мощей святого Константина, что будут оберегать тебя от всех врагов и напастей. – Энгельштайн извлёк из предупредительно открытого ларца упомянутый энкол- пион из чёрного дерева и великолепнейший крест, переливающийся драгоценными камнями и золотом.

Лик митрополита Михаила помрачнел, он то и дело бросал недобрые взгляды на рим- ского посланника, но продолжал хранить приличествующее его сану молчание. Когда легат с помощником заняли место за столом, трапеза продолжилась, но ощущение натянутой тетивы, готовой вот-вот передать свою силу калёной стреле, не покидало присутствующих.

«Ага, выходит, нет меж вами согласия, как меж нашими ярлами и конунгами, – раз- мышлял про себя Скальд, глядя на мечущих друг в друга недобрые взоры „собратьев по вере“. – А значит, на вашей вражде можно кое-что заработать. Правда, придётся снова ходить по лезвию клинка меж двух больших огней, но мне к этому не привыкать, а от двух огней тепла больше, чем от одного».

Скальд снова поймал на себе быстрый, но цепкий взгляд папского легата.

«Сколько прошло времени после того, как наши пути пересеклись здесь, в Киеве? Хитрый отец Энгельштайн с помощниками тоже сбежал в Киев после неудачной попытки устранения новгородского князя Ререга и постарался приблизиться к Диросу, чтобы укрепить свою церковь в Киеве. Но меня совсем не устраивал кто-то ещё, кто мог оказать влияние на князя, пришлось тихо, но веско дать понять Энгельштайну, что ему лучше из Киева удалиться. Он осел у древлян в Искоростени. Тогда я был воеводой, а он обычным пастором. Теперь я князь, а он епископ, да ещё и легат могущественного Папы, чья власть простирается почти на всю Европу. Вот в этом качестве он мне пригодится».

Глава 6 Окружное послание

Лета 6387 (879), Константинополь

Патриарх любил работать в библиотеке. Всякий высокий гость – а сюда допуска- лись только избранные, – вошедший в это просторное помещение с несколькими большими окнами, сразу понимал, что попал в необычное место. Вдоль толстых каменных стен, не пропускавших ни зимний холод, ни летний зной, рядами, на высоту человеческого роста, стояли деревянные стеллажи, а на них располагались многочисленные свитки кож и папиру- сов, кодексов и фолиантов, содержащих юридические законы, молитвы, сочинения извест- ных философов. В этой библиотеке, частью собранной им самим ещё со времён, когда он занимал должность протоасикрита, Фотий по давней привычке обдумывал и записывал важ- ные мысли, распоряжения и церковные уставы. Для него это были не просто свитки и перга- менты, а настоящие сокровища, наполненные голосами древних поэтов и мыслителей, исто- риков и астрономов.

Запах кедрового масла, которым были пропитаны обложки сшитых кожаных страниц книг, предохраняющего рукописи от повреждения насекомыми, был для него столь же прия- тен, как для заядлого кутилы запах доброго вина и свежезажаренного мяса. Фотий не только изучал труды, но и составил мировивлион – подробное описание двухсот восьмидесяти про- читанных им книг. Список этого мировивлиона он отправил брату Тарасию перед своим посольским визитом в Арабский халифат.

Этот запах кедрового масла и шуршание пергаментов переносят в мир мудрости и почти волшебного всесилия. Они дают ощущение не просто власти патриарха или даже императора, нет, это особая высшая власть знания над невежеством! Фотий ходил вдоль полок, иногда останавливаясь, задумчиво перебирал кожаные свитки, осторожно касался хрупких манускриптов из папируса, трогал обложки лубяных книг. Слово «либер» и про- изошло от «луб», «лубяной» – самого распространённого материала древности, в том числе и для письма.

Сколько было трудностей в непростой жизни патриарха, взлётов и падений, но он все- гда выходил победителем. Хотя случались вовсе страшные моменты, когда он потерял всё, голодал и страдал болезнями и никто не смел помочь ему даже куском хлеба или лекарством. Другой бы сто раз опустился и стократ умер, а он только приобрёл серебро в некогда смоля- ных кудрях да поистратил здоровье. Знания всегда спасали его – в спорах, в месте на кафедре, в отстаивании своих и церковных прав. Вот и сейчас благодаря знаниям император Василий Македонянин вызвал его, Фотия, в Константинополь, чтобы он учил детей василевса – Льва, Александра и Стефана. А после смерти извечного соперника Игнатия удалось во второй раз занять патриарший престол.

Сейчас здесь, в своей волшебной обители, он, Фотий, готовит Окружное послание епи- скопам и вспоминает свой нелёгкий путь патриаршества.

Замечательная память, отточенная незримой борьбой с Римом и интригами внутри церкви и императорского двора, память, укреплённая годами преподавания, способная запо- минать тексты священных писаний и изысканий философов, легко переносила в прошлое.

Картины так ярко вставали пред внутренним взором, как будто и не минуло двадцати лет со времени его первого стремительного восхождения на патриарший престол. Сторон- ники смещённого доместиком Вардой патриарха Игнатия называли его выскочкой из-за того,

что впервые патриархом стал человек, который до этого даже не был священником. В тече- ние нескольких дней Фотий прошёл все ступени церковной иерархии – от диакона до епи- скопа. Взбешённый этим Игнатий решился на отчаянный шаг – написал жалобу Папе Рим- скому Николаю I.

Папа прислал своих легатов, чтобы они разобрались на месте и объявили назначе- ние Фотия незаконным. Но теперь высшее духовенство Константинополя посчитало себя оскорблённым, потому что не признавало себя и всю Восточную христианскую церковь под- чинёнными Риму. Епископы так надавили на Игнатия, что он вынужден был подписать отре- чение от патриаршего престола.

Молодой император Михаил, питавший неприязнь к церковникам вообще и к пат- риарху Игнатию в частности, приказал за предательство бросить опального патриарха в тюрьму, где его били и всячески унижали. Император Михаил принимал в этом самое актив- ное участие, ведь вместо скоморошьего Грилла ему в руки угодил настоящий патриарх! Самое же удивительное, что, вернувшись в Рим, легаты Папы предоставили отречение Игна- тия и сообщили о своём решении считать назначение Фотия правомерным! Взбешённый Папа лишил их духовного сана. По-разному объясняли потом в Риме этот их странный поступок. Одни считали, что константинопольцы просто подкупили посланников. Другие – что они стали жертвами некоего не совсем христианского наваждения.

Потом была долгая и жёсткая борьба с Римской церковью и лично с Папой. Папа отлу- чил Фотия от патриаршего престола, назвав его «вором и разбойником, который пришёл к стаду Господню не через дверь, которая есть Христос, но вторгся как насильственный и неистовый прелюбодей и похитил невесту Христову – Церковь Константинопольскую – у жениха её Христа». А Фотий в «Послании главам восточных церквей» назвал римских мис- сионеров «мерзкими и нечестивыми» людьми, которые извращают чистое учение Церкви, и сравнил их с диким кабаном, «яростно топчущим Господень вертоград». Далее борьба обострилась в связи с болгарскими делами. Христианство в Болгарии было введено под эги- дой Константинополя, но потом царь Борис обратился к Папе Римскому с просьбой при- слать епископов, что тот и выполнил с великой охотой. Новоприбывшие стали вводить в стране свои обряды, возникла серьёзная угроза перехода страны в Римский диоцез. Дошло до того, что Собор иерархов Константинопольской церкви под руководством Фотия предал Папу Николая Первого анафеме, что доселе вообще было неслыханно!

Уязвлённого такой дерзостью и неповиновением Папу хватил удар, и он вскоре скон- чался. Это было ещё более удивительное событие, чем нежданная буря, разметавшая флот варваров, или такое же неожиданное решение легатов Римской церкви в пользу Константи- нополя.

Может, Рим не простил такой обиды, а может, так случилось по другим причинам, но в тот же год в Константинополе произошёл очередной переворот, в результате которого беззаботный и пьянствующий Михаил Третий был убит в своей спальне людьми Василия Македонянина. Труп Михаила Пьяницы был завернут в лошадиную попону и похоронен без всяких торжеств на западном берегу Босфора. Оплакали его только вызванные из Гастрии мать и четыре сестры-монахини. Василий Македонянин стал новым императором. Патриарх Фотий оказался в тюрьме, а всё его имущество было конфисковано.

  • Благодарю тебя, Боже, что вернул меня из нищеты, изгнания и забытья! – Патриарх перекрестился и, достав с полки кипарисовый ящичек, бережно поставил его на мрамор- ный стол. – Всё-таки я много успел за это тяжкое время: отправил своих проповедников в разные страны, одного из лучших своих учеников – Константина – в Хазарию, а потом вместе с братом Мефодием в Моравию. Жаль, что Господь так рано призвал Константина к себе, способнейший был проповедник. Перед смертью он принял монашеский постриг и имя Кирилл, якобы в память о своём происхождении из Иллирии… Изучив в Таврике рус-

ские письмена, в Моравии глаголицу, Константин со своим братом Мефодием стали творить великое дело – нести Христовы заветы славянским народам на их языках! Когда варвары слышат Слово Божье на своём языке, оно доходит к ним быстрее и глубже, чем принужде- ние под мечом, коим преимущественно пользуются римские священники. Вдвойне приятно подставить ножку извечным соперникам из кичливого Рима!

Именно кириллица позволила укрепить позиции в Болгарии. Теперь покорилась и Киевская Русь.

А ведь тогда многие осуждали его безрассудную затею с пленёнными северными ски- фами. Осуждали… Фотий взглянул на лежащее перед ним почти законченное Окружное послание, обращённое ко всем епископам. Сейчас он с гордостью пишет в нём, что языче- ская Русь крещена лета 878 от Рождества Христова и вошла ныне в светлый перечень держав христианских, став шестидесятой епархией.

Воспоминания снова потекли послушной лентой, как старая римская дорога перед задумчивым путешественником.

Он, Фотий, не был очевидцем того, когда сей варвар Аскольд в лето 874-е снова дви- нулся на Константинополь, собрав в тот раз большое воинство как на лодьях, так и на конях. Но император Василий Македонянин с тогдашним патриархом Игнатием, надо отдать им должное, сделали всё как надо. Они встретили воинство северных скифов с почётом, при- няли Аскольда, как равного себе, в императорском дворце. Напомнили о чуде Влахернской Девы Марии и прочих чудесах, творимых именем Христа Бога Всевышнего и милосердного ко всем, кто к нему прибегает. А как хорошо впечатлил северного варвара старый испытан- ный трюк с неожиданной слепотой от добавленной в еду малой толики яда, который вызы- вает временную потерю зрения, возвращаемого молитвой и святой водой с противоядием! То же самое в своё время было проделано с их князем Бравлином. Сколь непреклонны и сильны в бою сии варвары и сколь наивны они пред изощрёнными методами святой церкви! Надо признать, Игнатию с епископами удалось-таки окрестить Аскольда и его приближён- ных в истинную Христову веру. А император Василий Македонянин предложил новообра- щённым мир и богатые дары, намекнув хитроумному Аскольду, что, будь он князем Руси, две великие державы могли бы заключить договор любви и согласия на все времена… Тот всё понял правильно и, вернувшись в свой Киев, разлучил душу князя Дироса с телом.

После того Аскольд, уже как полновластный архонт, отправил посольство в Констан- тинополь, и Игнатий послал к ним архиепископа. И когда недоверчивые варвары-россы в ответ на рассказы о чудесах, творимых Иисусом Христом, потребовали доказательства, он при всех бросил в огонь Евангелие. Когда же разгребли жар, архиепископ извлёк совершенно не тронутый огнём свиток, на котором сохранилась даже перевязь из шнурка, все просто ахнули. «Так при помощи чудес и Слова Божьего в душе северных варваров стало прорас- тать знойное полуденное семя новой веры, призванной заполонить собой прежний языче- ский мир», – записал патриарх Игнатий.

«Чудеса чудесами, – с ощущением собственного превосходства молвил про себя Фотий, – но это уровень скоморохов». Фокусы с «чудесами» были страстью и единственным средством воздействия на людей у Игнатия. Он всегда говорил: будет чудо, и люди уверуют! А вот по-настоящему свершить великую победу над дикими варварами и закрепить её, свя- зав их писаной клятвой, да чтоб на века, этого мог достичь только он, человек разума и науки, питающийся силами великих древних знаний, которые преодолевают всё – отлучения, про- клятия, тюрьмы, голод, всё! Фотий прикрыл очи, прислушиваясь к своей внутренней необъ- яснимой силе. Именно она помогла выдержать изгнание, тюрьму и лишения, а потом снова занять патриарший престол, которым, как Фотию сейчас помыслилось, он управлял даже тогда, когда на нём сидел Игнатий.

Вдруг суровый лик патриарха осветила улыбка, вызванная неожиданной догадкой. Теперь он понял, почему покойный император Михаил Третий и патриарх Игнатий столь ненавидели друг друга, – потому что и Михаил со своим «патриархом» Гриллом, и настоя- щий патриарх по сути своей были скоморохами, использующими лицедейские трюки.

  • Ха-ха-ха! – От этого сравнения Фотий искренне и с удовольствием рассмеялся, что случалось с ним крайне редко.

Он же, Фотий, сам, без посредников-скоморохов, завершил сие богоугодное дело, послав в Киев митрополита Михаила Сирина и шесть епископов, которые и совершили кре- щение Руси, передав Аскольду то самое Евангелие, писанное русскими письменами, кото- рое привёз из Херсонеса его верный ученик Константин-Кирилл.

Но самое главное, что этот дикий скиф, северный варвар Аскольд, в обмен на под- держку Христовой церкви и всей мощи великой Империи, не только сам принял крещение и люд свой крестил, но и дал клятву, в которой обязался отказаться от княжеского суда и суда своих тиунов во всех полисах россов, отныне этим озаботится наша церковь! А уж она постарается избавиться от духовной власти тамошних чародеев, называемых волхвами, в этом у неё великий опыт. Вот она, Уставная грамота, утвердившая на языческой Руси ромей- ское церковное право и размежевавшая прерогативы княжеского и церковного суда! Фотий открыл кипарисовый ящичек и почти с нежностью коснулся лежащего в нём свитка белой кожи, перевязанного золотым шнуром и запечатанного восковой печатью с оттиском перстня нового архонта россов. Содержание свитка патриарх знал наизусть, ведь это послание гото- вил он сам, а Николай-Аскольд лишь подписал его и приложил свою печать. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Се аз, князь великий Николай, нарицаемы Аскольд, восприях свя- тое крещенье от гречьского царя Василья Македонянина и Фотия патриарха и взях перваго митрополита Михаила на Киев и на всю Русь, иже крести всю землю Рускую. Се аз, князь Аскольд, сгадал есмь судов не судити ни мне, князю, ни бояром моим, ни судиям моим, и дах те суды церквам, всем епископом по Руськои земли, по всем градам, и по погостам, и по слободам, где христиане суть. А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их».

Чего стоят по сравнению с этим белым пергаментом многие тагмы и хилии, да что хилии, даже все меры императорской армии! Средства, потраченные для возведения на престол этого хитроумного варвара, ничтожны по сравнению с теми, которые могли быть использованы на войну с ним, и ещё неизвестно, победную ли! Он, Фотий, всю жизнь счи- тал, что ум человеческий во много раз сильнее мышц и самого совершенного оружия, и вот оно, блестящее подтверждение! Чего стоит хотя бы последнее изречение сей клятвы, данной варваром Аскольдом святой церкви: «А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их». Это значит, что отныне и навсегда настоящая власть над прежде полудикой и кочевой Русью всецело принадлежит Константи- нопольской церкви. Именно она будет устанавливать божественность верховной власти над непокорными северными скифами, ведь только после освящения церковью правитель ста- новится помазанником божьим! Кроме того, россы не смогут занимать посты в судебной и высшей церковной власти, ведь митрополит не может быть из них, а лишь назначаем Кон- стантинополем. Славная, славная победа, величие которой поймут только со временем!

  • Всё-таки господь наш Христос милостив ко мне, – промолвил вслух по давней при- вычке патриарх. – Он свершил так, что я не только начал эту большую игру с северным вар- варом, но и подписываю её заключительный акт! – Душа Фотия наслаждалась божественной мелодией победы, он был счастлив и горд своим разумом и могучей волей, которая вступила в схватку с другой, враждебной ей волей где-то на полуночи. Только в самых сокровенных уголках хоронилось некое малое зерно беспокойства, но пока он не обращал на эту мелочь никакого внимания.

Закрыв ящичек и пододвинув к себе Окружное послание, или, иначе, энциклику, Фотий открыл красивую серебряную, украшенную золотом чернильницу и, окунув в неё остро зато- ченное перо из левого крыла молодого гуся, округлой скорописью стал записывать пришед- шие боговдохновенные мысли. Закончив и держа кожу развёрнутой, чтобы чернила про- сохли, патриарх прочёл вслух с явным удовольствием:

«Не только болгары обратились к христианству, но и тот народ, о котором много и часто говорится и который превосходит других грубостью и зверством, то есть так называемые русы. Поработивши соседние народы и через то чрезмерно возгордившись, они подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они переменили эллинскую и безбожную веру, в которой прежде содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число преданных нам друзей, хотя незадолго до этого грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. И в них возгорелась такая жадность веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды».

Эти слова скоро прочтут все пастыри Константинопольской патриархии! – с гордостью подумал Фотий и кликнул асикрита.

  • Срочно отдай энциклику переписчикам! Что-то стряслось, Кондратий? – строго обра- тился он к помощнику, видя, как тот замялся в нерешительности.
  • Есть достоверные сведения, Преосвященнейший, что к окрещённому нами скиф- скому архонту Аскольду-Николаю отправились папские легаты…
  • Что? – едва не подскочил Фотий. – Опять папские легаты, прикрываясь привилегиями Римской церкви, хотят урвать кусок, который мы уже отрезали для себя?! Мало им власти над Западом, так они простирают свои загребущие руки то к Болгарии, то на Восток, считая, что облечены властью над всей Вселенной?! Дай-ка мне чистую кожу, я сейчас же напишу письмо князю Аскольду и митрополиту Михаилу, объясню им, почему нельзя иметь дело с Папой и их неправильной римской верой.

От недавнего хорошего расположения духа не осталось и следа, патриарх Фотий с оза- боченностью на челе сел за составление очередного послания.

  • Позови ко мне Панфилоса, – приказал патриарх, когда верный асикрит опять явился на зов колокольчика. – Мне нужно, чтобы это письмо было поскорее доставлено архонту россов, – строго молвил Фотий, обращаясь к вошедшему монаху редкого для его братии сухощавого сложения и неопределённого возраста. Чёрные с лёгкой проседью волосы кур- чавились на его высоком лбу. Карие очи были внимательны, движения мягкие и расчётливые.
  • Да, преподобный, я отправлю надёжных людей, письмо будет доставлено, – негромко ответил вошедший.
  • Это не всё, Панфилос, легаты Римского Папы снова пытаются украсть нашу победу, нашу великую победу! – подчеркнул хорошо поставленным голосом лектора патриарх. Монах весь обратился во внимание. – Так вот, – продолжил первосвященник, – пошли такого человека, чтобы он мог дать отпор мерзким папским легатам. И самое главное, чтобы при этом даже краешек тени подозрения не пал на Константинополь, и без того между нами и Римом уже много лет длится духовная война.
  • Святейший Владыка, я пошлю двух самых верных трапезитов, с божьей помощью они сделают даже то, что превышает силы человеческие…
  • Наши епископы и митрополит Михаил, как ближайшие советники архонта Нико- лая-Аскольда, получат указания всемерно помогать твоим людям. Ну хорошо, ступай! – мол- вил Фотий, отпуская начальника тайной церковной службы. Невозмутимость опытного тра- пезита несколько успокоила патриарха.

Он привычно походил по библиотеке, потом вернулся за стол и снова принялся писать. Этот странный документ был похож скорее на завещание, чем на энциклику, и предназна- чался в первую очередь для того же Панфилоса и всей тайной церковной службы, являя собой план борьбы Константинопольской церкви против всех её врагов.

«Старайтесь входить в доверие к народам, которых вы хотите подчинить. Для того чтобы одолеть непокорных, не обязательно воевать с ними, пусть воюют другие, купленные или обольщённые вами. Стремитесь учить детей тех, кого решили одолеть. А ещё лучше – забирать у чужеземных правителей их отпрысков для обучения и воспитания в Константинополе. Связывать их брачными узами, воспитывать в них пренебрежение к своим отцам, своим героям и традициям и культивировать восхищение перед нашими. И тогда они сами будут драться между собой в стремлении угодить нам, войти в число преданных нам друзей, чтобы жить как мы!»

Глава 7

Римские легаты и греческие трапезиты

Лета 6387 (879), Киев

Дорасеос, что в переводе с греческого означало Подарок Бога, имел вид древнего эллина, коих теперь мало осталось: златовласый, голубоглазый, превосходный атлет, мастер- ски владеющий приёмами борьбы и разными видами оружия: мечом, кинжалом, пращой, луком, метательным копьём. Ему постоянно приходилось выручать своего неуклюжего сото- варища Евстафия – Устойчивого.

Евстафий совсем не походил не только на своего сотоварища, но даже на купца. Сред- него роста, с жидкими волосами, тучноватый и рассеянный. Зато он хорошо знал Священ- ное Писание и языки, кроме греческого и латыни ещё владел языком германцев, словенской речью, хазарской и угорской, и являлся как бы ходячим научным приложением к отчаянному Подарку Бога.

Во время трудной и опасной дороги в Киев на большой купеческий караван, с которым ехали монахи, напали кочевники, отбиться от которых помог конный отряд, предусмотри- тельно нанятый для охраны в Белобережье. Дорасеос, вернувшись после схватки, не нашёл Евстафия. Встревоженный трапезит обнаружил его живым и здоровым под тюками с това- ром. Как он мог забраться туда при его полноте, так и осталось загадкой, но зато почти до самого Киева всем хватило смеха и шуток по этому поводу, от которых Евстафий только смущённо отмахивался, а потом ел за двоих от пережитого страха, чем ещё более усилил насмешки купцов и охоронцев каравана. Когда после прохождения ужасных Борисфенских порогов снова грузились на плоскодонные речные лодьи, то, подначивая монаха, ему пред- лагали лечь на дно лодки, а уже сверху взгромоздить тюки с материей, потому что не только по имени, но и по комплекции тела он легко мог заменить тяжёлый груз для придания остой- чивости утлым речным челнам. «А под тюками тебе уже привычно лежать», – смеялись, перемигиваясь меж собой, купцы.

Прибыв в Киев и заплатив пошлину, торговцы наняли возницу и перевезли свой товар, состоящий из тонких восточных паволок и искусно выделанной посуды, с пристани на склады Греческого подворья.

Устроившись с товаром и жильём, они отправились в греческую церковь, чтобы воз- благодарить Господа за удачное завершение пути и попросить у Всевышнего доброй тор- говли и хорошего барыша.

Они шли по незнакомому полису россов, так не похожему на Константинополь. Прежде всего поражало обилие дерева и полное отсутствие каменных строений. Дома, лавки и склады для товаров, изгороди, мостки через речушки или овраги – всё было деревянным.

Остановившись у дворца с башенками, светёлками, галереями и балконами, невольно залюбовались своеобразной красотой диковинного сооружения.

  • Никогда не думал, что из обычного дерева можно изваять такую красоту! – востор- женно произнёс Дорасеос. – Мало того что он сам по себе кажется воздушным, так ещё и изукрашен узорами, как одеяние богатой матроны.
  • Этот дворец у них называется «терем», – пояснил Евстафий, – а эти чудные кружева зовутся «резьбой». Русы большие мастера украшать свои деревянные строения.

Подарок Бога впервые за их путешествие с уважением взглянул на своего спутника. Он даже хотел спросить, откуда он всё это знает, но сдержался, – задавать лишние вопросы было не принято у людей их ремесла.

  • Ты ещё не бывал в их термах, которые они называют мытнями, – с некоторым лукав- ством, как показалось сотоварищу, улыбнулся Евстафий. – Давай сходим после встречи с Серафимием.
  • Благое дело, – согласно кивнул Дорасеос.

Небольшая деревянная церковь находилась сразу за княжеским двором, совсем новая, видимо построенная князем Аскольдом по случаю важнейшего события – крещения своего народа в Христову веру.

Раздобревший на простой, но сытной еде россов, привыкших к долгой и трудной работе, отец Серафимий предпочитал, как и большинство его соплеменников, больше разви- вать себя духовно, а это значит – читать духовные книги, рассуждать о Боге и его промысле и при этом не забывать о своём личном благополучии. Оттого был весьма тучным и, проходя по улицам града, всегда привлекал внимание непривычных к лицезрению подобного киян.

Серафимий радостно приветствовал земляков, приняв из их рук подношения на свя- тую церковь, но когда услышал условленные слова, то благостная улыбка быстро покинула его лик. Оглядевшись по сторонам, он самолично затворил входную дверь изнутри, а затем провёл гостей к большой иконе Девы Марии слева от алтаря. Нажав на что-то, Серафимий отворил потайную дверь, ведущую в помещение с крохотным окошком, расположенным так высоко, что до него нельзя было дотянуться, даже став на носки, а тем более что-то разгля- деть.

  • Нам нужно встретиться с митрополитом Михаилом, – коротко рёк Евстафий, – только об этом никто не должен знать.

Через два дня в том же небольшом помещении, пахнущем сосной, встретились митро- полит Михаил Сирин и прибывшие из Константинополя изведыватели.

  • Вот письмо нашего всемилостивейшего патриарха Фотия для тебя, святой отче, и архонта россов, – молвил Евстафий, после того как они приложились к руке митрополита. – А на словах Священнейший просил передать, что мы с Дорасеосом поступаем в полное твоё распоряжение и готовы служить укреплению Христовой веры на сей земле, не допуская ничьего посягательства на засеянную патриархом Фотием благодатную ниву!

Прочитав, Михаил внимательно посмотрел на посланцев патриарха, помедлил некото- рое время, о чём-то раздумывая.

  • Завтра рано утром мой слуга разбудит вас и покажет, где живёт папский легат. Осталь- ное – ваше дело, но помните, даже тень не должна пасть на нашу церковь. Если с легатом что-то случится, мы не должны к этому иметь никакого отношения, никакого, понятно?!
  • Да, Владыка, мы простые торговцы и никогда не были знакомы ни с тобой, ни с тво- ими епископами, а в эту церковь приходят все купцы-христиане, – со смиренным поклоном ответил Евстафий. – Если нам понадобится помощь, к кому мы можем обратиться?
  • Всё через отца Серафимия, – коротко ответствовал Михаил.
  • Вот, – отец Михаил положил перед князем Аскольдом письмо патриарха, – здесь Святейший глава церкви нашей предостерегает тебя не поддаваться на соблазны и льстивые речи посланников Римской церкви.
  • А разве Римская церковь не в того же Христа верит, что и Константинопольская? – с простодушным изумлением взглянул на митрополита архонт россов.

Михаил снова подивился, как складно умеет прикидываться простачком его хитрый собеседник.

  • И вера одна, и церковь, – наставительно произнёс Михаил, – только понимание её у нас и у римлян несколько разное. Об этом и повествует Всепросвещеннейший наш пат- риарх, и желает, чтоб ты, великий князь, эти различия непременно знал. – Он взял в руки свиток с крестом и стал читать, сразу переводя с греческого на язык россов. – «Вера римская не добрая есть, – писал Фотий, – поскольку она зло исповедует о Духе Святом, якобы он не только от Отца, но и Сына происходит – „filioque“, тем самым разделяя святую Троицу. Постятся они только в субботу, хлеб пресный, а не кислый освящают. Верят в безгрешность Папы, чего Христос, Апостолы и Святые Отцы никогда не учиняли, ведь невозможно папу или кого другого безгрешным именовать; у них многие папы были ариане, несториане и другие еретики, за что Соборами анафеме преданы. У них и жена Иоанна была папой и, идя с крестным ходом в крещение, родила прямо на улице и умерла; из-за того они праздник Богоявления и крестное хождение отставили, назвав его днём Трех королей. Потому не при- общайтесь зловерному учению их, и, взирая на их весьма коварные льщения и обманы, от бесед и переписки с ними уклониться должно», – с выражением закончил Михаил.
  • Отче, а кто такие «ариане», «несториане» и эти, как их, «прочие еретики»? – снова с искренним любопытством спросил Аскольд.
  • Это все те, кто неверно понимают замысел божий, искажая Святое Писание и нанося глубокий вред всему делу Христовой веры.
  • Но неужели и Папа заблуждается, ведь его посланец, отец Энгельштайн, рёк, что мно- жество церквей христианских во всей Европе почитают его, как живого наместника самого Господа на земле и признают главенство Римской церкви?!
  • Однако тот случай, о котором пишет Его Святейшество патриарх Фотий, когда папой стала женщина, да ещё и погрязшая во грехе, что показало рождение ею младенца во время крестного хода и последующая смерть, разве это не знак Всевышнего, что Римская церковь идёт не совсем по указанному Господом пути? – ответил митрополит, уже начиная сомне- ваться, действительно ли Аскольд столь наивен, или это притворство, за которым скрыва- ется его невероятная хитрость, о которой предупреждал патриарх ещё в Константинополе.
  • Разве я спорю со Святейшим патриархом? Конечно нет, я просто хочу лучше понять, в чём ошибка Римской церкви, ведь я только в начале пути познания Бога истинного! – горячо воскликнул Аскольд. – И что такое «филиокве»?

Их беседа затянулась надолго, но и по её завершении отец Михаил не был совершенно уверен, что окончательно развеял все сомнения в душе князя Аскольда. А разницу «филио- кве», то есть исхождения Святого Духа и от Сына Божия, а не только от Отца, новокрещёный Николай и вовсе постичь не мог.

  • Если Отец – Бог, значит, и Сын Бог, если от Отца исходит Святой Дух, значит, и от Сына тоже? – недоумевал Аскольд.
  • Всё дело в том, что нельзя делить Святую Троицу: Отец, Сын, Дух Божий, как об этом говорит Владыка Фотий. И Святой Дух неделим. А римляне, не понимая этого, допи- сали в Святом Писании «филиокве», то есть «и от Сына Божия». А разве можно посягать на священную заповедь самого Иисуса Христа? Это грубейшее нарушение канона!

«Где-то я уже слышал о неделимости Святой Троицы, – пробормотал про себя Аскольд. – От славянских волхвов. Только у них она называлась Великий Триглав. Ладно, нет нужды разглядывать каждое зерно отдельно, когда перед тобою целая гора ржи, а то от этих премудростей уже голова пухнет. Богословы на то ведь и учились, чтоб подробности веры людям растолковывать. Вот пусть и занимаются своим делом. Мне-то какая разница, есть это „филиокве“ или нет, когда постятся, какой хлеб освящают – пресный или кислый, мне главное, как это противоречие между ними себе на пользу обернуть…»

Прохожий, у которого Евстафий спросил дорогу к мовнице, ответил не сразу. Он оки- нул любопытным взором чужестранцев и, почесав затылок, пояснил:

  • Вот так идите вдоль воды, там, за вербовыми кустами, на самом берегу и будет мов- ница, главное, по бережку идите всё время, вверх не поднимайтесь!

Пройдя некоторое время вдоль речного рукава, они и в самом деле узрели над самой водой низкое, рубленное из цельных брёвен строение, которое даже отдалённо не напоми- нало константинопольские термы. Русло здесь было частью запружено, образовывая некий примитивный бассейн. Подарок Бога остановился, с некоторым сомнением глядя на строе- ние, более походившее на кладовую для товара, нежели на термы.

В сей миг отворилась боковая дверь мовницы, ведущая на небольшой мосток, и, объ- ятые белёсыми клубами пара, прямо в водоём друг за дружкой вывалились сразу несколько голых женских тел. Предвечерний воздух сотрясся от громких воплей восторга и женского визга. Опешившие от столь неожиданного видения греки застыли на месте, как будто их ноги приросли к земле. В это время из клубов этого самого не то дыма, не то пара явилась ещё одна дева. Чуть задержавшись на мостике, она подняла руки, закручивая длинные, светлые, чуть волнистые волосы в узел на затылке, при этом её распаренное тело с приклеившимися к нему какими-то листочками выгнулось так, что девичьи перси, будто большие розовые очи с тёмными зрачками сосцов, обратились к небу. Широкие бёдра со светлым треугольни- ком лона, крепкие сильные ноги. До мовницы было около двадцати локтей да ещё кусты, но отточенный взгляд изведывателя, приученный запоминать в подробностях всю картину увиденного, мгновенно охватил восторженным взором не только волшебное упругое тело, но запомнил каждый листочек, прилипший к влажной девичьей коже. Вот стопы девы отде- лились от деревянного мостка, и она как-то необычайно медленно, как показалось поражён- ному греку, погрузилась в воду.

  • Этот чёртов абориген специально направил нас сюда в женский день, – зашипел сзади Евстафий. – Пошли, – подтолкнул он напарника, – пока нас не увидели.

Но Дорасеос будто не ощутил толчка и не услышал голоса соратника. Он завороженно глядел, как дева лёгкими плавными движениями проплывала круг в водоёме, видимо ожи- дая, когда освободится деревянная лестница, по которой женщины поднимались обратно на мосток и скрывались в мовнице. Сведущий в красоте человеческих тел, эллин ощутил при- родное естество девы, совершенной как древнегреческая богиня. Артемида, не иначе!

  • Да, женщины у скифов хороши, – полушёпотом молвил Евстафий, – но нам пора делать ноги, если они заметят нас и позовут своих мужчин, нам переломают кости!

Уже уходя, Дорасеос ещё раз обернулся и увидел, как та, которую он мысленно назвал

«Артемидой», сверкнув напоследок мокрой спиной и крепкими ягодицами в лучах заходя- щего солнца, неторопливо и с достоинством скрылась за прокопчённой дверью мовницы.

На следующий день в «термах» был мужской день. В этот раз они шли по улице, а не петляли вдоль берега по тропке, на которую им вчера указал озорной киянин. Пред дощатой дверью с ручкой из древесного сучка, отполированного касаниями многих рук, Дорасеос несколько замешкался, невольно представив, что сейчас ему навстречу выйдет та самая дева с мокрыми, собранными в узел длинными волосами и прилипшими к распаренному телу листками.

Они вошли в невысокое, но довольно просторное помещение, в нос ударил непривыч- ный запах дыма и каких-то трав. На столе стоял масляный светильник, а в углах были закреп- лены горящие лучины. Вот одна из них, прогорев, загнулась красным колечком и, обломив- шись, с шипением упала в стоящую под ней корчажку с водой. Деревянный пол был усеян листьями, в углу стояло несколько связанных веток с листьями и травой. Вдоль стен распо- лагались простые деревянные лавы, над которыми на разной высоте в стены были вбиты под углом деревянные колышки, используемые как крючья, на многих из них висела одежда.

Атлетически сложённый грек в растерянности оглядывался вокруг: столь разительно это простое помещение отличалось от общественных константинопольских терм с горячими и холодными бассейнами, базиликами, украшенными фресками и лепниной, а иногда золо- тыми листами и драгоценными камнями, как, например, известные две термы в Большом дворце, куда он был допущен в качестве охранника одного из архиепископов. Этим термам не уступали в роскоши и многие из частных лутронов-купален, куда они с Евстафием порой ходили вместе с именитыми военачальниками или церковными иерархами.

  • Раздевайся! – велел Евстафий, привычно стягивая одежду. – Не обращай внимания на простоту сего аподитерия, самое интересное дальше.

Дорасеос, однако, продолжал как-то нерешительно оглядываться по сторонам, держась за свой пояс, в котором хранил монеты.

  • Что, брат, боишься за свои деньги и одежду? Зря, русы не берут чужого, это тебе не Константинополь и не Рим, где почтенные граждане могут оказаться совершенно без одежды из-за того, что её спёрли. Ха-ха-ха! За это не опасайся, – хихикнул полнотелый, снимая обувь. В это время дверь отворилась, и в полутёмное помещение вместе с клубами удуш- ливого пара явились два крепких высокорослых мужа, которые стали искать свою одежду.

Дорасеос быстро разоблачился, накрыв пояс рубахой, и Евстафий бесцеремонно повлёк его к двери второй половины странного помещения, из которого только что вышли двое.

  • Там тепидарий? – с сомнением спросил атлет, глядя на густые клубы пара, вырвав- шиеся из открытой двери.
  • Там всё, брат Божедар, – и тепидарий, и кальдарий, и лаконик! – загадочно прогово- рил тучный, открывая дверь и увлекая напарника в соседнее помещение.

Пар отчего-то источал удушливый запах гари, который сразу ударил в ноздри, сильный жар охватил лицо и плечи, воздуха стало мало для лёгких. Дорасеос вдохнул полной грудью и тут же пожалел об этом – горячий пар так опалил горло, как будто он глотнул кипятка. Тут было ещё темнее, немного света поступало лишь через небольшое волоковое оконце, да в неглубокой нише на противоположной стене едва пробивался свет жирового светиль- ника. Воин почувствовал, что ему опять не хватает воздуха, но глубоко и сильно вдохнуть он побоялся и присел, чтобы дышать пониже, где было чуть прохладнее. И снова вспомни- лась вчерашняя дева-Артемида: если ему, сильному и закалённому воину, так тяжко здесь, как в преддверии самого Аида, то как подобное могла выдержать нежная дева?! Когда очи пообвыклись с темнотой, Дорасеос различил вдоль стен сплошные полки одна над другой, на которых возлежали нагие люди, блаженно покряхтывая и охая оттого, что другие стегали их пучками веток, ударяя ими так быстро, что огненный ветер иногда достигал и его тела, обжигая, будто от прикосновения невидимых горячих углей.

  • Эй, чего стал как вкопанный, плесни на камешки-то! – крикнул кто-то с верхних полок.

Дорасеос не понял возгласа, но почувствовал, что слова обращены к нему.

  • Возьми вон тот ковшик с длинной рукоятью и плесни воды на чёрные камни в углу, – перевёл просьбу неизвестного руса Евстафий, что уже разлёгся своими полными телесами на средней полке справа от входной двери.

Полузадохнувшийся Подарок Бога будто во сне выполнил просьбу и тут же едва не рух- нул на деревянный пол. Камни, на которые он плеснул воду, зло зашипели, как сотня встре- воженных змей, и обжигающими волнами устремились из угла прямо к нему. От неожидан- ности и страха, что он насмерть обварен, подобно готовящейся к выдиранию перьев дичи, грек со сдавленным стоном отпрянул и присел на корточки.

  • Фригидарий… где? – простонал он чужим, ошпаренным горлом.
  • Там, – коротко махнул рукой Евстафий.

Увидев, что открылась вторая дверь и несколько человек друг за другом попрыгали в оказавшийся за ней водоём, Подарок Бога стрелой устремился туда же и не удержал крика от обжигающе холодной воды. Евстафий, от души потешаясь над другом, долго трясся от смеха на полке всем своим большим телом.

  • Ничего, – покровительственно рёк он после, когда они уже облачались, – я тоже, когда впервые попал в русскую мовницу, думал, что не выйду из неё живым, а сейчас даже нравится…
  • Как может нравиться это варварское истязание, этот воздух, наполненный угаром, обожжённое горло и избитое ветками тело? – Тут Дорасеос в третий раз вспомнил о деве. – Скажи, Евстафий, а девы и жёны так же проходят сквозь этот Аид и стегают друг дружку огненными пучками травы?
  • Да, друг Дорасеос. Ты же вчера сам видел, они точно так же, как и мы сегодня, рас- калённые, будто вынутые из горна железины, прыгали в холодную реку. Славянские девы очень сильны и выносливы. А ещё свободны и горды, что твои орлицы, их любовь нужно завоевать. Мужи охраняют их и заботятся, не позволяя никому обижать. Хотя, если нужно, жёны могут и за оружие взяться, сражаться бок о бок со своими мужами, и в храбрости им не уступают, – уже серьёзно молвил пышнотелый изведыватель. – Ладно, пошли, поедим и завалимся спать, завтра нас ждёт работа…
  • Ты чем-то встревожен, Отто? – спросил Энгельштайн верного помощника и телохра- нителя, который уже второй раз, пока они шли по знакомым улицам Киев-града, приостано- вился и незаметно оглянулся.
  • Такое ощущение, святейший, что нами кто-то весьма интересуется…
  • Я полагал, что у меня просто скверное настроение, а выходит, и ты чувствуешь то же самое. Кто это может быть?
  • Попробую узнать, – ответил верный помощник легата.

Вечером Отто ушёл, приказав крепкому робичу Бузыге следить за воротами, чтобы не проник никакой тать.

Он вернулся ночью, щека его была в крови, шуйца наскоро перевязана обрывком исподней рубахи, а костяшки правой руки сбиты в кровь. Бузыга и два монаха-послушника, один из которых выполнял роль секретаря святого отца, а второй был вроде охранника и домоправителя, тут же бросились на помощь.

  • Они были одеты как россы, преподобный, – выдохнул Отто Энгельштайну в то время, когда его перевязывал один из монахов.
  • Может, князь Аскольд решил приглядеть за нами, ведь когда-то он довольно бесце- ремонно выставил нас из Киева. А что они говорили? – спросил помрачневший епископ.
  • В том-то и дело, что они не говорили. Тот, которого я попытался схватить, оказался очень ловким, он не только вырвался, но и едва не зарезал меня своим кинжалом. Самое удивительное, что он не ругался и не произнёс ни слова. Второй полнотелый, вроде меня, только ниже ростом, он так и не вступил в схватку.
  • Их было только двое? – с сомнением вопросил Энгельштайн.
  • Не знаю, заметил двоих, но я же говорю, было темно. Наши люди из Готского двора, которым я повелел идти за мной чуть в отдалении, погнались за ними, может, настигнут, тогда узнаем, кто они и почему следили за нашим жилищем, – снова повторил Отто. – Но…
    • он помедлил, как бы сверяясь со своей памятью, – мне кажется, что их тоже «пасли», я видел несколько теней, которые последовали за нашими людьми.

Энгельштайн, оглаживая перстами бритый подбородок, погрузился в размышления, иногда вопрошая вслух не то самого себя, не то помощника. Отто между тем жадно набро-

сился на предложенную еду – после каких-либо встрясок его одолевало неистребимое чув- ство голода.

      • Если это не кияне, посланные хитрым Аскольдом, то кто же? – вопрошал легат. – Может, наши «собратья по вере»? Постные лица митрополита Михаила и его епископов при моём появлении на обеде у князя ясно говорили о том, что они не очень нам рады. – Энгельштайн уставился на жующего помощника. – Или это вообще какая-то третья сила, о которой мы пока не знаем?
      • Всё может быть, – промычал Отто. Запил мясо холодным квасом и закончил: – Для язычников между нами и византийцами нет никакой разницы, и если бы они вздумали бить христиан, то досталось бы и им, и нам.
      • Резонно, – кивнул Энгельштайн. – Тогда разузнай, только тихо, не было ли у Михаила и его епископов похожих неприятностей в эти дни.
      • Я об этом узнаю завтра же, – молвил Отто, привычно вытирая жирные пальцы о край скатерти.

Глава 8 Божедар и Артемида

      • А приходилось ли тебе, брат Божедар, бывать на празднестве языческом? – спросил сотоварища пышнотелый изведыватель, разворачивая какой-то свёрток.
      • Почему ты меня так назвал? – недоумённо спросил Дорасеос.
      • Потому что так твоё имя звучит на языке россов, – пояснил его спутник.
      • Как я, христианин, пойду на языческое празднество?
      • Мы служим церкви не как простые монахи, но как тайные трапезиты, а потому обя- заны о противнике знать всё: их обычаи и нравы, имена и празднования, уметь, в конце концов, носить их одежду, – неожиданно строгим тоном молвил Устойчивый, демонстрируя ошарашенному Дорасеосу варварские расшитые рубахи. – А для начала запомни, как звучит твоё имя на языке россов: Бо-же-дар, повтори!

Нет, не «Пошедар», а со звуком «ж-ж-ж», в нашем языке его нет, но ты вспомни, как гудят пчёлы или шмели. У них эти насекомые так и называются: «бджола», «джмель». Ста- райся слушать речь этих людей, её мелодию, попробуй для начала поговорить на греческом, но с произношением россов. Занятная штука и весьма полезная – чужой язык, в нашем деле это порой важнее владения ножом или петлёй. Я ведь не заставляю тебя ходить, как они, по раскалённым угольям от костра, – вдруг снова сменив серьёзный тон на притворно-шутли- вый, закончил полнотелый сотоварищ.

      • Так ведь их архонт Аскольд христианин, неужели он разрешает творить в городе языческие празднества? – не переставал изумляться Божедар-Дорасеос.
      • По велению князя Аскольда главное языческое капище на горе, называемой Перу- новой, разрушено, а празднества варварские запрещены. Но на близлежащие леса и дуб- равы сей запрет не очень распространишь, в каждой роще охорону не выставишь, да и недо- вольство в народе пока велико, – пояснил Евстафий. – Пошутил я, не пойдём мы ни на какое языческое действо, не желаю смущать бесовским обрядом твою чистую христианскую душу, – с ехидным смешком грудным полуженским голосом закончил тему Устойчивый, с трудом натягивая на себя холщовые порты. – Но одеться по-местному всё равно придётся, для нашего дела лучше иметь вид местных… Кстати, ты мне должен двенадцать номисм, ну или восемнадцать арабских дирхемов.
      • Двенадцать номисм? За эту грубую варварскую одежду?
      • Ну, пусть будет десять, – согласился Евстафий. – Не лён, конечно, а конопля, зато ей сносу нет! Давай одевайся!

Холщовые порты и конопляная рубаха ладно сели на атлетическую стать Дорасеоса, а плетёный пояс ещё более подчеркнул её.

      • Хорош, брат Божедар, – придирчиво оглядывая сотоварища, впервые облачившегося в непривычное для него одеяние, молвил Устойчивый. – Волос у тебя светлый, не то что у меня, да и телеса, подобные моим, для местного люда редкость, а вот ты прямо рус настоя- щий, как здесь рекут – «все девки твои будут», ха-ха-ха! – весело рассмеялся он.
      • По-моему, ты перестарался с маскарадом, Устойчивый, вместо того чтобы слиться с варварами, мы, наоборот, будем выделяться, – критически оглядев себя и напарника, молвил с сомнением Дорасеос.
      • Нет, брат Божедар, сегодня один из самых почитаемых у россов праздник, и вряд ли ты встретишь хоть одного в повседневной одежде.

Когда они вышли, Божедар убедился, что все люди, неспешно и радостно двигавшиеся по киевским улицам, были облачены в лучшие свои одеяния, очень простые по константино- польским меркам, но искусно украшенные вышивкой. Изведыватели быстро растворились

в этой шумной праздничной суете, направившись в сторону городской слободки. Походив некоторое время по оживлённым улицам, они устремились туда, где находилось интересу- ющее их подворье, и незаметно обошли его со всех сторон.

      • Там, в углу изгороди, можно перелезть во двор, я попробую, – тихо прошептал Дорас-

еос.

      • Смотри, на подворье могут быть собаки, и помни: ни слова по-гречески, лучше при-

кинься немым, – предупредил Устойчивый и прошёл ближе к воротам, чтобы в случае чего дать условный сигнал.

Дорасеос легко подпрыгнул, ухватился за толстую ветвь дерева, растущего за оградой, подтянулся и одним махом оказался наверху изгороди…

      • Стой, кто таков?! – раздался внизу голос, когда Дорасеос уже собрался прыгнуть внутрь двора.

Тёмная массивная фигура неожиданно появилась из-за угла ограды. Не мешкая ни мгновения, грек сверху бросился на подошедшего, но тот оказался весьма увёртлив и успел отпрянуть в сторону, да ещё и схватить Дорасеоса за руку. Блеснувший в холодном свете луны нож Дорасеоса обрушился на человека в длинной тёмной одежде. Однако, несмотря на полную неожиданность нападения, тот сумел уйти от смертельного удара и выхватил своё оружие. Завязалась схватка. Евстафий поспешил от ворот на шум, стараясь держаться подальше от бойцов, клинки которых, яростно мелькая в ночи, могли походя вспороть его солидное чрево. Евстафий был уверен, что Дорасеос справится сам. Однако человек в тём- ном что-то коротко выкрикнул на чужом языке, и почти сразу за его спиной послышались тяжёлые шаги и выкрики бегущих людей. Устойчивый, вдруг обнаруживший удивительное проворство, увлёк за собой Дорасеоса через какие-то кусты и промоины. Они мчались не разбирая дороги, пока не вбежали в лес, где услышали весёлые голоса и мелодичное пение.

      • Давай туда, затеряемся в праздничной толпе! – крикнул, задыхаясь, Евстафий. Вскоре они выбежали к поляне с высоким кострищем в центре и многочисленной весё-

лой гурьбой вокруг.

Купальский костёр уже начал разгораться, когда оба грека, облачённые в одежду рос- сов, присоединились к праздничной толпе. Седовласый колдун, именуемый волхвом, о чём- то рёк сильным голосом, но Дорасеос не понимал его торжественной речи, ощущая кожей непривычную жёсткость новой одежды, особенно после краткой, но жестокой схватки и сумасшедшего бегства по лесным зарослям и звериным тропам. Незаметно поглядывая вокруг, он был озабочен, не появятся ли на поляне преследователи. Дорасеос не разумел слов старого чародея, но высокопарность речи и особая её мелодичность постепенно начали отзываться на струнах его души. Появилось странное ощущение, что внутри, где-то в самом сокровенном уголке, возгорелся крохотный живой огонёк, всё более и более разрастаясь с каждым словом колдуна варваров.

Дорасеос ещё раз огляделся и понял, что все постепенно подпадают под волшебство речи чародея. Греку даже почудилось, что в глазах стоящих вокруг костра отражается не только купальский огонь, но и это самое внутреннее душевное пламя. Только Евстафий гля- дел на пылающее уже во всю силу огнище совершенно бесстрастно, и это на время вер- нуло Дорасеоса к действительности. Он был смущен, понимая противоречивость ситуации, в которую попал христианин, присутствующий на языческом действе, чем-то, как сказал Евстафий, похожем на прежние греческие Дионисии.

Но тут люди взялись за руки и принялись вначале медленно и грациозно, а потом всё быстрее кружиться в необычном танце, который, как он знал со слов Устойчивого, называ- ется «хоровод». Это легко было запомнить, поскольку по-гречески «хоросом» именовался светильник. И этот необычный танец зажигал так же горячо. Евстафий почти сразу, задох- нувшись, вышел из круга, а Дорасеоса подзадоривал этот своеобразный вид упражнений

на дыхание и выносливость, которыми он в своё время занимался в гимнасии. Вращение убыстрялось, менялось его направление, потом вся живая цепь задвигалась в каком-то завих- рении, петляя и сжимаясь, будто тело огромной змеи, в которой каждый человек стал как бы одним из её позвонков. Справа и слева оказались её изгибы, образованные радостно вос- клицающими и смеющимися людьми, которые, крепко держась за руки, струились друг за другом так же плавно и быстро.

Евстафий, отдыхавший в нескольких шагах от быстро текущего хоровода, вдруг как-то поспешно влился в него. Боковым взором греческий изведыватель заметил пятерых крепких мужей, одетых не в праздничные одежды и потому резко выделявшихся среди людей на поляне. Они стояли на той самой тропе, откуда ещё совсем недавно вышли из леса они с Евстафием.

Вдруг прямо перед Дорасеосом на миг возник показавшийся ему знакомым образ – та самая дева, которую он узрел тогда в мовнице и которую, как ни старался, никак не мог выбросить из памяти! Случайно пойманный им взор так обжёг, что цветные круги заплясали перед глазами и звуки вокруг стали глухими, будто доходили через пуховую перину. Но тут же движение увлекло, закрутило и разделило их.

      • Артемида! – невольно выдохнул восхищённый Дорасеос, не замечая, что обращается к образу языческой богини. Превозмогая шум в ушах и благодаря крепко сцепленным рукам, он всё-таки удержался на ногах. С этого мгновения всё, что происходило с ним, восприни- малось греком как некое колдовское состояние, когда разум словно видит себя и окружаю- щее со стороны, а тело подчинено каким-то неведомым силам и действует послушно их вол- шебному ритму.

Огромное кострище, покосившись на один бок, рухнуло, полыхнув вокруг жаркими языками пламени. Бесчисленный сонм искр взлетел высоко в черноту неба, сопровождае- мый восторженными криками людей, собравшихся вокруг огня. Несколько быстрых отроков подкинули горящие жердины обратно в огнище, которое теперь стало не круглым, а вытяну- тым. Хоровод сам собою распался. Дорасеос вспомнил о преследователях, но, оглядевшись вокруг, никого из них не обнаружил.

      • Не стали папские служители осквернять себя лицезрением языческого бесовства! – довольно выдохнул сотоварищу в самое ухо Устойчивый. – Но нам пока лучше остаться здесь.

Люди собрались с одной стороны кострища, и юноши принялись первыми прыгать через огонь. Одни высоко взлетали над полыхающим пламенем, будто желали улететь в усе- янное звёздами небо, другие, наоборот, прыгали так, чтобы пройти сквозь самое пламя. Кто- то из отроков лихо пролетал сквозь огонь, распластавшись над ним, подобно стреле, а потом касался вытянутыми перед собой руками земли за кострищем и прокатывался по ней стре- мительным кувырком. Иные, особо ловкие, перелетая высоко над пламенем, успевали про- крутиться в воздухе и опять стать на ноги.

Потом начали прыгать все, даже пожилые и дети. Поражённый зрелищем, грек глядел на сие действо не отрываясь. Некоторые молодые юноши и девы прыгали вместе, взявшись за руки или схватившись за одну палочку. Он видел, как к деве, похожей на богиню Арте- миду, подошёл статный молодец с такой же высоко посаженной, гордой головой и покатыми, будто вылепленными искуснейшим мастером плечами и что-то ей говорил. Не разумея языка и находясь далеко от пары, грек каким-то внутренним разумом понял, что молодец предла- гает деве прыгнуть вместе.

      • По их обычаям, те, кто сегодня прыгнет вдвоём, будут считаться повенчанными самим богом Купалой, он сродни нашему языческому Аполлону, – пояснил на ухо сотова- рищ.

Сердце молодого грека, казалось, остановилось… Однако дева, отрицательно мотнув головой и рассмеявшись серебряным колокольцем, ринулась к пылающему огню одна. Про- летая над пламенем, она приподняла подол своего расшитого одеяния. Её дивные ноги в свете костра показались ошеломлённому греку прозрачно-розовыми, и хотя он зрел её у мов- ницы совершенно нагую, но в сей миг вид девичьих ног, открывшихся до середины бёдер, поразил его не менее. Ничего не понимая и не осознавая, только чувствуя внутри какую- то безудержно нарастающую силу, Дорасеос не сразу ощутил, что подле стоит Евстафий, теребит его за рукав и что-то негромко говорит. Он растерянно повернулся к спутнику. Тот поглядел в сторону девы, которая исподволь бросала на грека короткие колдовские взоры.

      • Эге, брат Божедар, да ты, похоже, в полон угодил! – на языке россов молвил изведы- ватель.

И опять, во второй раз за этот вечер, Дорасеос понял, о чём говорит спутник. А Устой- чивый уже тащил его прочь, подальше от колдовского костра.

      • Ты что, – заговорил уже на греческом, отойдя подальше от людей, Евстафий, – подпал под чары колдуньи? Стряхни с себя наваждение, мы приехали сюда не с девами развлекаться!
      • Она не колдунья! – горячо запротестовал Подарок Бога. – И вообще, чего ты меня тянешь, сам предлагал ранее прийти на языческий праздник, а теперь, когда мы попали сюда, ускользая от преследования, я ещё и виноват? А кто говорил, что мы должны знать всё о своих врагах? Вот и не мешай мне их познавать, Устойшивий.
      • На языке россов правильно говорить «Устойчивый», ещё одна буква, которой нет у нас, это как «т» и «ш» вместе, только звонче, – сердито буркнул полнотелый. Потом, поду- мав, добавил: – Ну, если ты не веришь мне, что почти все женщины россов ведьмы, тогда пошли, сейчас ты в этом сам убедишься! – решительно молвил Евстафий. И, круто повер- нувшись, двинулся обратно.

Они вернулись к кострищу, которое уже почти догорело. Несколько юношей под руко- водством волхва граблями на длинных рукоятях разгребали жар в огненную дорожку, на которой угли светились в ночи малиново-алым живым светом, мерцая и переливаясь.

      • Зачем они это делают, ведь ты говорил, что сей огонь священен для них и после праздника каждый унесёт с собой по угольку как оберег, а сейчас они разгребают его какими- то вилами?
      • Это не вилы, Божедар, а специальные ритуальные предметы, которыми положено прикасаться к священному огнищу, а для чего делают дорожку из углей, ты сейчас сам уви- дишь.

Подойдя ближе, грек заметил, что сии бронзовые ритуальные предметы языческого культа украшены какими-то узорами.

      • Что говорит старый колдун? – снова спросил Подарок Бога у сотоварища, безотчётно разыскивая очами божественный стан «Артемиды».
      • Он говорит о том, что каждый человек должен сегодня, в священную ночь, очистить не только своё тело, но и мысли, и самую душу, и не только водою, но и огнём, – негромко, чтобы не слышали стоящие поблизости, переводил речь старца Устойчивый.

Меж тем волхв, опираясь на посох с причудливо изогнутой в навершии рукоятью, подо- шёл к началу образованной пылающими углями дорожки, что-то ещё раз громко произнёс, воздев обе руки к звёздному небу, а потом вдруг… шагнул босой ногой прямо на раздувае- мые лёгкими порывами ночного ветерка угли.

Божедар-Дорасеос замер на месте и не шевелясь глядел на обезумевшего колдуна. А тот сделал второй уверенный шаг, потом третий и двинулся по огненному ковру углей. Когда он прошёл всю «дорожку» и ступил на травянистый покров, то обернулся, снова воздев обе руки к небу, произнёс какие-то слова и поклонился огненной тропе. Грек ещё не успел отойти от увиденного, как следом за волхвом по огню пошли другие люди, всякий раз воздевая к

ночному небу руки и что-то произнося. Одни поскорее пробегали, вздымая ногами облачка искр и пепла, другие проходили скорым шагом, но были и такие, что шли по углям спокойно, почти как по обычной лесной тропе. И вот к краю огненной дорожки подошла ОНА, удиви- тельная дева, названная Дорасеосом Артемидой. Он снова оглох от непонятной и неожидан- ной смеси чувств: страха за эти прекрасные божественные ножки, что замерли на несколько мгновений перед алыми угольками, восторга и любования гордой осанкой девы и религиоз- ного страха перед этой непонятной, пленительной и внушающей трепет земной богиней и всего творящегося вокруг действа. Неужели она пройдёт огненную тропу не повредив ног, как те, кто это сделал до неё? Если так, то она точно колдунья, а если нет… как жаль будет этих крепких и прекрасных ножек!

Дорасеос непроизвольно дёрнулся, когда дева сделала первый быстрый шажок, но сотоварищ удержал его на месте, с неожиданной силой сжав руку чуть выше локтя. А грек теперь зрел только чудные девичьи ноги, которые поочерёдно погружались в алеющие уго- лья: ему мнилось, будто он сам ступает за ней след в след, вздымая при каждом шаге искры и чёрный пепел, мелькая над огненной дорожкой то ли испачканными, то ли обугленными ступнями. Наконец дорожка закончилась. Девица, смеясь, обернулась, и… их взгляды встре- тились, ее – пылающий внутренним огнём, и его – полный страха, восхищения, нежности и ещё чего-то необъяснимого.

Неведомо каким образом, словно переместившись по воздуху, Артемида вдруг оказа- лась подле и стала что-то говорить, продолжая глядеть ему прямо в глаза.

      • Она спрашивает, почему ты не идёшь по углям, ведь купальский огонь очищает, – перевёл Евстафий слова колдуньи.
      • Боишься, что ли? Зовут-то тебя как? – озорно сверкнув колдовскими очами, снова спросила красавица, протягивая руку и увлекая за собой.
      • Божедар, – ответил грек и растерянно оглянулся на сотоварища.
      • Придётся идти, – шепнул тот, – иначе мы выдадим себя. Дорасеос, будто во сне, последовал за Артемидой.
      • Скажи «слава Купале» и иди за мной, – молвила дева.

Он понял, что нужно повторять всё, что делает она. Сняв сандалии, неумело пробор- мотав «слафа Купал» и покланявшись дорожке из углей, Божедар двинулся за богиней, ста- раясь делать такие же быстрые и лёгкие шаги. Пребывая в каком-то необъяснимом состо- янии, он зрел перед собой лишь чудный девичий стан и туго заплетённую светлую косу с красной лентой. Божедар даже не заметил, как они миновали огненную тропу и вновь ока- зались на прохладной траве. Жжение на правой ноге привело его в себя. Приглядевшись, увидел, что маленький уголёк застрял меж пальцев. Он вытащил его и перевёл взгляд на ту, которая заставила его свершить невозможное, но увидел только её ускользающий стан, который затерялся среди множества празднующих.

      • Пошли, нам пора! – Евстафий снова повлёк товарища прочь от колдовского действа.
      • Не говори никому, что я ходил по углям, как какой-то язычник, – просительно мол- вил Божедар-Дорасеос, останавливаясь у ручья, чтобы омыть ноги и надеть обувь. Его глаза сияли, а сердце продолжало колотиться, как после быстрого бега.

Прохладная вода приятно ласкала саднящие и кое-где немного обожжённые стопы, руки старательно отмывали с них чёрную копоть от углей, а сердце и мысли были там, вместе с голубоглазой колдуньей. Евстафий уже давно обул мягкие постолы, привычно переплёл и завязал у подколенных сгибов сыромятные ремешки. Подойдя, он сел на коряжину рядом с Дорасеосом. Меж разрывами низких облаков вдруг вынырнула полная луна, щедро посе- ребрив деревья, поляну и лесной ручей, в котором продолжал усердно мыть ноги его сото- варищ. Евстафий несколько раз взмахнул рукой перед Дорасеосом, но тот словно не замечал.

      • Понимаешь, она такая, такая… – заговорил, глядя перед собой в нечто невидимое, Дорасеос.
      • Ага, – безнадёжно кивнул собеседник, – как Артемида, я помню.
      • Да, она красивая, сильная и гордая, как богиня! Она… – тихо и восторженно продол- жил Дорасеос.
      • Знаю, – вдруг совершенно серьёзно и даже с неожиданной для него теплотой в голосе негромко проговорил полнотелый, – я сам когда-то попал под такие колдовские чары, ведаю, сколь сильно чародейство русских жён, едва вырвался… – И тут же его голос совер- шенно изменился и стал по тону и звучанию похож на голос их начальника Панфилоса. – Никогда не забывай, брат Дорасеос, что мы не просто граждане великой и непобедимой Ромейской Империи, владетельницы Мира, но ещё и служители святой церкви! – Его тор- жественно-высокопарный тон оборвался так же неожиданно, как и возник. – Но что такое, несчастный брат Дорасеос, мы с тобой в сравнении с самим императором? Так, пыль на его подошвах! – жалобно-подобострастным тоном городского нищего, выпрашивающего пода- яние, закончил Устойчивый.
      • При чём здесь император? – растерянно-удивлённо вскинул брови Дорасеос.
      • А при том, что даже императоры, не говоря о таких простых смертных, как ты и я, подпадают под колдовские чары женщин варваров, теряют от этих чар голову, бросают жён и делают своих любовниц императрицами… – Голос полнотелого трапезита, как и выражение его округлого лика в ярком лунном свете, был теперь снисходительно-назидательным, как у опытного учителя, внушающего истины своему ученику.
      • Ты имеешь в виду покойного императора Михаила? – уточнил Дорасеос. – Это ведь у него в любовницах вроде была дочь какого-то варяжского охранника…
      • Евдокия Ингерина, – оглянувшись по сторонам, шёпотом произнёс Евстафий, – нынешняя императрица, жена нашего императора Василия, и есть та дочь варяжского охран- ника. Говорят, Михаил сам выдал её замуж за Василия, якобы в знак особого расположе- ния. А чем всё закончилось? – После недолгой паузы Евстафий вкрадчиво произнёс голосом искусителя из царства тьмы: – Император Михаил был убит заговорщиками и похоронен, как отверженный, завёрнутым в лошадиную шкуру. Так-то, брат Божедар. Мораль: не под- давайся чарам женщин россов, иначе всё плохо закончится…

Луна снова скрылась в пушистых, готовых вот-вот излиться дождём облаках. Прошло ещё немного времени, и зашуршали первые робкие капли купальской небесной влаги. Греки двинулись по едва различимой в темноте тропе.

Неприятный холодок от всего сказанного Евстафием ушёл в самую глубину сознания, но не пропал, а схоронился до времени. Дорасеос знал, что его сотоварищ может позволить себе любые высказывания, а потом легко выйти сухим из воды, пояснив, что этим он прове- рял собеседника на верность Империи.

Обожжённые подошвы саднили, и Дорасеос слегка прихрамывал.

      • Всё-таки не говори, что я ходил по огню, – опять попросил он, – я сейчас и сам себе не верю…
      • Митрополит Михаил с епископами точно не поймут твоего рвения, – ехидно хмыкнул Евстафий. – Думаю, тебе лучше исповедаться отцу Серафимию, он скорее отпустит твои грехи за щедрое пожертвование!

Дорасеос опять не понял, сказано это было в шутку или всерьёз.

Едва греки скрылись из вида, из-за большого куста орешника вышел юноша и поспе- шил к волхву.

      • Чужинцы ушли, отче, Дубок проводит их незаметно и упредит, коль захотят воро- титься.
      • Добре, праздник продолжается, народ киевский Купале радуется, а мы с волхвами пока побеседуем. Пригляди со своими молодцами за порядком, и чтоб более никакие ромеи нам не мешали.
      • Не сомневайся, отче! – молвил помощник и неслышно исчез за кустами.

Волхв Живодар, завершив купальский обряд, опустился на широкий пень и заговорил негромко, как бы размышляя сам с собой, окинув сидевших на колодах волхвов и старейшин из окрестных градов и весей.

      • Дожили, братья, что на своей земле тайком праздники богам нашим проводим…
      • Верно речёшь, Живодар! Тиун, которого Аскольд поставил, рёк, змеиная душа, будто умыслил наш князь всех киян окрестить, до единого. А после того и в рощах даже тайно собираться не сможем, запретят подчистую!
      • Надобно против выступить, что ж такое, волхвы своё слово должны сказать! – вос- кликнул один из старейшин с Зелёного Яра.
      • Отец Хорыга уж выступил, и где он ныне? Сила-то на стороне Аскольда, тут умом пораскинуть надобно, а не просто так с налёта по холмам и буеракам скакать да горшки бить! – сердито обронил бывший старейшина с Подола, которого сменил княжеский тиун. – Он же, лис хитрый, вон как себя услужливыми псами окружил, просто так не подберёшься, – продолжал обиженный подолянин. – Тиуны все – бывшие торговцы да перекупщики, и не купцы даже, а так… душа – кошель, а очи – пенязи. Верно речёшь, отче, раньше община выбирала достойных старейшин, а у нынешних княжьих ставленников ни стыда, ни совести, ни меры, ни ответственности.
      • Мало того что без совета с общиной тиунов поставил, так и суды нынче не наши, а церковные, и судят там толстобрюхие греки в пользу церкви своей и того, кто звонких монет подкинет. И как теперь судиться, особенно с купцами да боярами? Выходит, прав тот, у кого мошна больше? Да ведь это нарушение извечных Поконов Прави, кои всегда хранили волхвы под Дубами Перуновыми.
      • А может, к Новгородской Руси обратиться, там веру нашу чтут и дружина, слыхать, добрая, вон как хазарам-то на Дону жару всыпали!
      • Так Аскольд того же Рюрика посланец!
      • Посланец не посланец, а веру греческую принял, может, Рюрик о том и не ведает.

Надобно донести князю Словенскому правду-то обо всём, что деется на земле нашей.

      • Дак рекут люди, ранили князя в том сражении с хазарами и он при смерти ныне, а может, уже и помер.
      • Есть у него воевода именем Ольг, – отозвался волхв Сувар со Сварожьего городища, – будто сам из рода волховского, значит, нас, волхвов, должен разуметь и за веру дедовскую стать. Надобно отправить посланца в Новгород, нам самим с Аскольдом и его византийцами не справиться.

Живодар встал, покряхтывая, ещё раз оглядел коло:

      • Тогда и порешим окончательно на нашем общем совете, чтоб отправить к князю Рарогу и его воеводе посланцев, пусть расскажут, что тут с верой нашей сотворили, и защиты попросим.

Глава 9 Неожиданности

Торговая пристань на Почайне, как всегда, шумела на разные голоса: бегали работники, перенося кули, тюки, короба и корзины, перекрикивались торговцы, скрипели возы, слыша- лась незлобивая, более для порядка, ругань-понукание лошадей, словенская речь перепле- талась с хазарской, греческой и нурманской.

Хазарский купец, из тех немногих, кто после изгнания хазарских сборщиков дани остался в Киеве, не желая расставаться с выгодной торговлей, выглядел недовольным. Выти- рая платом лысину и шею, он то и дело грозился плетью, понукая своих нерасторопных, как ему казалось, работников.

      • Что вы, как сонные навозные мухи, уже отплывать давно пора, а вы всё возитесь! – кричал он на смеси хазарско-словенской речи, – упадёт вода в верховьях, как идти будем?
      • Так я же говорил, с утра двое работников занедужили, животами маются, после каж- дого куля до ветру бегут, – беспомощно разводил руками старший из работников купца.
      • Найди других! – уже стал выходить из себя хазарин.
      • Тебе хоть роди, только сразу, да где ж я их сейчас сыщу? – в сердцах отвечал старший.
      • А сколько платить будешь? – неожиданно послышалось рядом.

Перед купцом возник светловолосый юноша крепкой стати, одетый в простые огни- щанские конопляные порты и перепоясанную рубаху, на ногах мягкие постолы из телячьей кожи, за спиной небольшая котомка.

      • Буду, буду, хорошо платить буду, – затараторил хазарин, стараясь поймать взгляд молодца, но тот то глядел на свои постолы, будто никогда их не видел, то в сторону рабо- тающих грузчиков. Хазарин ещё раз смерил добрую стать киянина и, помня, сколько раз лодью нужно будет тянуть вверх по течению, а особенно через переволоки сначала в Запад- ную Двину, а потом в Ловоть, назвал цену.

Вскоре, сбросив котомку и рубаху, молодец уже вовсю таскал увесистые тюки с при- стани на лодью хазарского купца. А старший ватаги – рябой жилистый мужик, загоревший до черноты на жарком солнце, – с удовольствием поглядывал, как легко юноша справляется с поклажей, и благодарил про себя богов за то, что они так кстати послали добрую замену нежданно занемогшим работникам.

На всём пути до переволоков молчаливый огнищанин работал с каким-то непонятным удовольствием, ни с кем из ватаги особо не откровенничал. Узнали только, что отец его борт- ник, а он решил начать свою самостоятельную жизнь в далёком и богатом Нов-граде, где у него есть дальние родичи, на помощь которых юноша и надеется. Работал он безотказно, выполняя всякую работу, какую давали, и только когда уже тащили лодью по переволоку из Непры в Западную Двину, случилось неожиданное. Один из работников, небольшого роста, по прозвищу Ветлуга, замешкался с очередным бревном, потом слишком засуетился и, заце- пившись ногой за корневище, растянулся на пыльной, утоптанной земле, выронив кругляк из рук. Работники напирали с боков и сзади, и лодья, не получив под свой нос очередного бревна, «вспахала» землю крепким передним брусом днища. Разъярённый и без того хозяин подскочил к упавшему и пару раз огрел его по голой потной спине плетью, с которой никогда не расставался. Он замахнулся и в третий раз, да юный работник, будто кошка, одним прыж- ком оказался подле и так сжал руку с плетью своей могучей десницей, что купец завизжал уже не от злобы, а от боли. Охоронцы купца – два быстрых хазарина, – обнажив клинки, ринулись на помощь, но юнец выбросил в их сторону свободную шуйцу и так полоснул взо- ром синих очей, что они остановились, будто уткнулись в стену. Он проговорил негромко, но в неожиданно наступившей паузе его ясно услышали все:

      • Клинки в ножны, и отойдите, иначе я вашему хозяину руку сломаю.

Наступила такая тишина, что, кажется, даже птахи, щебетавшие вокруг, и те смолкли.

      • Что стоите, тупые ослы, пошли прочь, иначе он мне кисть раздавит! – рыкнул купец на хазарском, прогоняя своих нукеров.

Те растерянно отошли, вложив клинки в ножны, а купец, схватившись за руку, со сто- ном кинулся в кусты.

      • Чего это он? – удивлённо протянул ошалевший от увиденного старший ватаги, утирая с чела неожиданно выступивший холодный пот.
      • До ветру побежал, – мимоходом бросил юноша, подходя к упавшему сотоварищу и осматривая его ногу. – Сустав выскочил, но это пустое, терпи! – Он захватил лодыжку и, дернув с поворотом, поставил сустав на место. – Посиди маленько и можешь на ногу становиться, через час забудешь про вывих.
      • А купец наш-то долго так по кустам бегать будет? – спросил, вдруг хитро прищурив- шись, старший ватаги.
      • Пока прощение у Ветлуги не попросит, – серьёзно ответил юноша и ещё раз метнул в охоронцев свой пронзительный, как синяя молния, взор.

Те опасливо отошли, – бегать по кустам вслед за хозяином им вовсе не хотелось.

      • Ну силён, ну Дубок! – вдруг громко расхохотался старшой. – Теперь я понял, отчего наших работников на пристани в Киеве так скрутило, ха-ха-ха!

За ним стали хохотать остальные работники и даже не понявшие ничего хазарские охоронцы.

«Всё-таки не сумел я до конца пути тайну соблюсти», – с горечью думал про себя Дубок, помня, как наставлял его перед дорогой старый волхв: «Тебе, брат, особое доверие волхвы киевские выражают. Отправишься в Нов-град и расскажешь, что у нас деется, да про гибель отца Хорыги. Он с волхвом Древославом был дружен, коли сможешь, найди его и поведай всё собратьям нашим, а ежели случится, то и воеводе новгородскому Ольгу про то, как крестят киян, как суд церковный греческий учредили, и обо всём остальном. Передашь, что волхвы, и старейшины киевские, да и люд наш, Правь истинную славящий, подмоги просит от Руси Новгородской. Отправишься сразу после праздника, как только купцы начнут разъезжаться и караваны двинутся по своим путям. – Старик ещё раз оглядел Хорыгиного потвору с широкими раменами и литой шеей. – Телом ты на волхва никак не похож, никому и в голову не придёт помыслить, что ты имеешь какое-то отношение к нашему сословию, вот только одно, очи… Ты, Дубок, коли с купцами, стражниками или людьми княжескими говорить будешь, старайся особо в глаза им не глядеть…»

«Эх, подвела воинская жилка, что ж теперь?..» – корил себя молодой потворник. Послышались шаги, и к костру подошёл старший ватаги.

      • Держи, брат Дубок, или как там тебя на самом деле, – молвил жилистый верховода, протягивая юноше несколько монет. – Я с купцом поговорил, он упирался вначале, а потом согласился, что лепше будет, коли ты уйдёшь. Уходи, пока он напуган, как только опомнится, велит охоронцам убить тебя. Здесь четверть того, что ты заработал, но лепше быть бедным и живым, чем богатым, но мёртвым.
      • Благодарю, только мыслю, и Ветлуге уйти надо, не простит ему хазарин, что пови- ниться перед работником пришлось.
      • Нет-нет, – замотал головой ватажник, – за двоих мне хазарин точно голову снимет.

И не проси! – И он заторопился по своим делам.

«И не буду, – молвил про себя юноша. – Этих денег, – он подкинул в крепкой длани полученные монеты, – Ветлуге хватит, а я к деньгам не привык».

Когда после тяжкого дня все заснули крепчайшим сном, две тени бесшумно покинули

стан.

Ветлуга, по его словам, бывал в Нов-граде не раз, там у него были знакомцы, и он обещал вывести Дубка на местных волхвов.

«Что-то не разумею я, о ком мне писал в доставленном письме преподобный Панфи- лос, о ком это он, что, мол, опытны и стоят десятерых, что надёжны и умеют действовать скрытно? – метал из-под нахмуренных бровей сердитые взгляды на подопечных Михаил Сирин. – Киевский архонт подпадает под всё большее влияние легатов, а вы посланы лишь затем, чтоб услаждать свои телеса да заигрывать с язычниками?»

Трапезиты вернулись к себе в мрачнейшем настроении.

      • У нас совсем мало времени, – холодно молвил Евстафий. – Мне сообщили, что Энгельштайн собирается уехать в свой Искоростень, почуял, видно, опасность старый лис, хочет ускользнуть в свою нору, отсидеться, а в самый неожиданный момент вернётся, чтобы украсть жирную добычу. А в лесах достать его будет очень трудно.
      • Тогда в самом деле времени у нас просто нет, значит, никаких стычек с местными устроить уже не успеем.
      • «Альфа» отпадает, остаётся план «Омега». Отныне нет Дорасеоса с Евстафием, уехали, тут только Божедар и Устойчивый, которые слыхом не слыхивали, видом не виды- вали никакой Визанщины окаянной и подлых греческих лис! – закончил свою, как всегда грустно-шутливую речь полнотелый трапезит. Лик его тронула кривая ухмылка, но глаза остались холодными и серьёзными. – Сходи на Подол, нам надо нанять пару людей…

Дорасеос шёл хмурый и задумчивый, оттого что дело, ради которого они с Евстафием были посланы в столицу россов, пока не двигалось, во всяком случае, так, как того хотелось бы. Противник оказался достаточно опытным, он лучше знал жизнь и привычки северных скифов, потому как проживал в этой стране уже немало лет, но как это объяснить митропо- литу Михаилу, а тем более Панфилосу? Как оправдание собственного неумения?

Повернув за угол и более по привычке, нежели по необходимости, оглянувшись, прежде чем начать спускаться к Подолу, грек вдруг остановился, как будто наскочил на неви- димую стену. Тяжкие мысли, да и вообще всякие мысли мигом испарились из головы, как редкие капли с раскалённой жаровни… – снизу навстречу шла с двумя плетёными корзи- нами в руках та самая волшебная дева… Весь мир снова куда-то пропал. Осталась только её походка, гордая и лёгкая, будто плывущая над землёй мягкими постолами с красивым пере- плетением кожаных ремешков у тонкой щиколотки. Она тоже заметила его и, приостановив- шись на краткий миг, как почудилось трапезиту, пошла ещё грациознее и плавнее, как будто уже не по тропе, а над нею, и корзины в её полусогнутых руках казались такими же невесо- мыми. Лик Дорасеоса пошёл красными и белыми пятнами, его снова, как там, на колдовской поляне, бросило в жар и в холод одновременно, чело покрылось испариной, а ноги как будто онемели. Она подошла и заговорила, а он ничего не понимал и, наверное, даже не слышал…

      • Артемида! – Он даже не знал, прошептал ли он волшебное имя, или проговорил вслух.

Она рассмеялась звонко и весело.

      • Дивоокой меня зовут, а ты, кажется, Божедар?
      • Божедар, – кивнул он, с трудом сгибая ставшую вдруг совершенно негнущейся шею. Находясь среди россов и усваивая уроки Устойчивого, он уже кое-что понимал из раз- говоров местных жителей, но ещё далеко не всё. Но главное было не в словах: впервые он зрел волшебную деву так близко – не из-за кустов у мовницы и не в полумраке у ноч- ного костра, где её появление казалось больше сном, чем явью. Он с удивлением узрел, что внешне они даже схожи – такие же светлые, чуть волнистые волосы, голубые глаза, сильное

тело…

      • Чудной ты, Божедар, да и речёшь странно, ты иноземец, что ли? А отчего тогда имя наше, словенское? Что, не разумеешь меня? Ну ладно, помоги мне корзины донести домой. – Она едва качнула наполненными доверху какими-то мелкими жёлтыми фруктами корзи- нами, как они тут же оказались в сильных руках трапезита, опьяневшего от неожиданного счастья, как от целого кувшина неразбавленного вина. Он не ощущал ни тяжести корзин в руках, ни собственных ног, только волшебное присутствие девы, как будто её божественный стан был окружён светлым облаком и он, попав в сие невидимое облако, плыл за богиней, как по самому небу.
      • И впрямь чудной ты, Божедар, – снова произнесла она с усмешкой, забирая корзины, и от её прикосновения его пальцы обожгло огнём.

Обострённым чутьём он уловил теплоту её голоса, когда она произносила эти слова. Потом божественная дева посерьёзнела враз и, глядя пронзительными, синими, как воды непокорной Непры, очами, спросила:

      • Так кто ты есть, Божедар? Телом, я гляжу, крепок, на торговца не слишком похож…
      • Я тофар прифосить Киефф, тофар охранять… – с великим трудом разлепляя непо- слушные уста, молвил зачарованный грек.
      • Охоронец, – с лёгкой улыбкой кивнула красавица, – то другое дело, значит, воин, а добрых воинов у нас на Руси уважают.
      • Если я прити сюдта ещё, прихотить твоя дом?

Дева загадочно засмеялась и, ничего не ответив, упорхнула, словно лёгкая бабочка вме- сте со своими корзинами, напоследок подарив недвижно стоящему воину озорной взгляд. А Дорасеос ещё долго стоял, собираясь с мыслями и стараясь вспомнить, куда и зачем он шёл.

      • Дифоока, – шептали его губы, а память ещё была там, в чудесном сне тех мгновений, когда он плыл в облаке очарования подле земной богини.

Сумерки ещё только готовились пеленать летний вечер в свои мягкие пологи, и вечер- няя заря начала развешивать на западной части небосвода свой золотисто-розовый плат. По улице, проходящей через Готскую слободку, лениво ковыляла буланая коняга, запряжённая в длинный воз с сеном, которого осталась едва треть. Полнотелый кареглазый возница в про- стой рубахе, пропитанной на груди и спине потом, неспешно понукал лошадёнку, а в конце воза, свесив ноги и задумчиво глядя на удаляющиеся дома и изгороди, ехал крепкий свет- ловолосый молодой муж. Его рубаха на могучих плечах тоже была мокрой, видно, обоим пришлось сегодня тяжко поработать. Оба с видимым удовольствием отдыхали, иногда при- крывая глаза, когда предвечерние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны деревьев, падали на уставшие лица. Тихий летний вечер, неторопливый шаг коней – всё дышало спокойствием и миром. Навстречу порой попадались нечастые прохожие или проезжие. Вот один из проез- жавших мимо верховых задержался около длинного воза, что-то сказал возничему и просле- довал дальше. У деревянного мостка через почти пересохший ручей воз с сеном чуть принял в сторону и остановился. Дородный возница неторопливо принялся проверять и подтягивать ослабевшую упряжь. Навстречу двигался другой воз, крытый войлоком, защищающим от ярого солнца, ветра и дождя. Возница, поправлявший упряжь, подхватил свою лошадь под уздцы и, уступая дорогу, принял ещё чуть в сторону. А когда встречный воз, грохоча колё- сами по деревянному настилу, стал скатываться с мостка, полнотелый муж засуетился, чуть раньше, чем надо было, хлестнул свою лошадёнку, и передняя ступица столкнулась с задней ступицей крытого воза.

      • Давай! – высоким голосом надрывно крикнул полнотелый возница.

В мгновение ока из-под сена вынырнули четверо быстрых мужей и набросились на тех, кто находился под войлочным пологом. Светловолосый коротким и точным движением ножа перехватил горло чужого возницы, а тучный тоже выхватил клинок и стал сзади крытого

воза. Выскочивший из-под войлока коренастый муж в тёмном одеянии бросился на него, но тут же на помощь тучному поспешил светловолосый. Горячая схватка закончилась быстро. Пятеро, включая возницу, ехавшие в крытом возу, были убиты. Двое из нападавших тоже остались распластанными на пыльной дороге, а один держался за бок, из-под пальцев стру- илась алая кровь, капая на дорогу.

      • Что, больно? – тихо на греческом спросил тучный, подходя к раненому. Тот в ответ скривился, но ответить ничего не успел: клинок тучного пронзил ему грудь. Несчастный с хрипом сполз в дорожную пыль.
      • Устойчивый, здесь их нет! Ни Отто, ни!.. – воскликнул светловолосый атлет, бегло осмотрев трупы поверженных германцев.

Один из них был одет в готский, как у папского легата, плащ. Рука сжимала запечатан- ный свиток. Подскочивший тучный, сорвав пломбу и развернув, увидел только одно слово, написанное на латыни: «Филиокве».

      • Что же это… – начал светловолосый и оборвал речь на полуслове, потому что от Готской слободки уже бежали человек семь, размахивая клинками, а по дороге к мостку приближались всадники.
      • Ловушка! – прошептал изменившимся голосом тучный. Он швырнул свиток и, при- гибаясь, бросился прочь от дороги вдоль русла пересохшего ручья, под прикрытие зарослей тальника.

Двое оставшихся в живых сотоварищей, один из которых был одет в хазарское платье, последовали за ним. Светловолосый атлет кинулся бежать последним, но сразу же вырвался вперёд. Сзади слышались голоса и выкрики преследователей. Самый быстрый из них уже настигал на своём гнедом коне беглецов, несясь прямо по руслу ручья и разбрызгивая кон- скими копытами мелкие лужи. Вот он воздел меч для удара по бегущему теперь последним тучному, но конь со всего ходу влетел в глубокую яму, залитую водой, качнулся в сторону, едва не рухнул, каким-то чудом удержавшись на ногах. От такого резкого рывка удар всад- ника прошёл мимо цели, а быстрый воин, одетый в хазарское платье, взвился живой мол- нией и, вытянувшись в полёте струной, концом своего лёгкого, чуть изогнутого меча поразил всадника в левый бок. Конный потянул поводья, его рука ослабела, уронила меч, а поблед- невший воин соскользнул наземь. Сзади приближались крики и стук копыт новых пресле- дователей.

      • Сюда! – прохрипел, задыхаясь от сумасшедшего бега, полнотелый.

Светловолосый атлет и хазарин юркнули за ним сквозь кусты по едва заметному, раз- мытому вешними водами руслу ещё одного ручья. Несколько отчаянных рывков из послед- них сил и… все трое беглецов оказались в грязной луже, образовавшейся от запрудивших промоину веток и обломков упавших дерев. Их нежданное вторжение распугало лягушек, которые только начали свою вечернюю песню, но зато трое верховых преследователей про- неслись на полном скаку по основному руслу ручья, разбрызгивая в стороны сочную грязь. Сгущающиеся сумерки позволили беглецам остаться незамеченными. Немного отдышав- шись, греки снова побежали, прячась за кустами. Впереди заросли поредели и дорога рас- ширилась.

Вдруг сверху раздался возглас на чужом языке, и наперерез им выскочил крепкий моло- дой воин с самострелом. Он быстро вскинул оружие и выстрелил. Короткая стрела просви- стела мимо, едва не зацепив плечо светловолосого. Прежде чем молодой германец вставил вторую стрелу, светловолосый успел метнуть в него камень, попавшийся под руку. Камень угодил в руку противника, и тот не успел выстрелить. Светловолосый атлет в одежде руса молча ринулся на него, и оба, сцепившись в яростном противоборстве, покатились по траве и грязи. Ещё несколько человек спешили сбоку по узкой тропинке. Шустрый воин в хазар- ском одеянии двинулся к тем, кто спускался по тропинке. В предвечерних сумерках громко

зазвенели клинки. И только полнотелый муж в простой одежде руса, оглянувшись по сторо- нам, нырнул в сторону и растворился в густеющей с каждым мгновением ночной темноте.

Дивоока ещё до рассвета помогла матери подоить коров, а затем погнала их на паст- бище внизу за дворами, где почти пересохший ручей огибал зелёный заливной лужок. Коровы, как обычно, шли медленно, стараясь по дороге ухватить влажной от росы травы. Девица подгоняла их тонким ивовым прутиком и журила за жадность и нетерпеливость, ведь трава на лугу сочнее и гуще, чем у тропки. Вдруг одна из коров остановилась, тревожно замотала головой и надрывно замычала.

      • Рябушка, чего ты, иль овод тебя ужалил, так их в такой час ещё нету, – озадаченно молвила пастушка.

Однако упрямая животина ни в какую не желала идти далее. Тут забеспокоилась и вторая корова, обе встали.

      • Да чего вы испугались… – снова растерянно заговорила девица и, обойдя животных, глянула вниз. Под раскидистым кустом терновника лежало что-то серое. – Ой, мать-Мокоша, там, кажись, человек… – с замершим на миг сердцем прошептала она. Осторожно ступая босыми ногами по влажной от росы траве, она спустилась с тропки, стараясь унять непо- слушную дрожь в теле. У куста, скрючившись, лежал человек в простой рубахе и портах, испачканных грязью. Рядом с правой рукой матово поблёскивал мокрый от росы боевой нож, на лезвии которого она с ужасом увидела бурые кровавые следы.
      • Эй, ты, живой или нет, слышишь меня?

Человек не шевелился. Тогда девица, набравшись храбрости, приблизилась к лежа- щему и осторожно тронула его за плечо, а затем потянула к себе, чтобы увидеть лицо. Она тут же отдёрнула руку и вскрикнула: перед ней лежал тот самый греческий охоронец Божедар.

Глава 10 Руяр

Лета 6389 (881), Приладожье

Когда Ольг въехал в Ратный стан, его встретили выстроившиеся полки, впереди кото- рых стояла его личная сотня.

Едва завидев въезжающего в ворота князя, по знаку старшего воины громыхнули при- ветствие:

      • Князю нашему Ольгу…
      • Слава! Слава! Слава!
      • Княже, – молвил, подъехав, начальник личной охороны, могучий голубоглазый бога- тырь, – к походу всё готово.
      • Дякую, Руяр, – кивнул Ольг, любуясь отборными воинами своей сотни, блистающей начищенными доспехами всадников и бляхами на конском снаряжении. Всё это было заслу- гой Руяра, который ревностно следил за вышколом и мастерством княжеских охоронцев. – Дякую, – повторил Ольг, – только мне ещё надобна пара дней, съездить в Приладожье…

Немногословный Руяр тут же прикинул, сколько брать охоронцев.

      • Десяток хватит, – кивнул Ольг.

Когда уже двигались походным порядком вдоль Волхова к полуночи, под мерное кача- ние в седле, память легко перенесла Ольга к той первой встрече с этим необычным воином. Руянец прибыл в Ладогу весной, с первыми торговыми караванами, пришедшими с Варяжского моря. Спокойный и молчаливый, богатырской стати, сошёл он на пристани с одной только котомкой на плече. Шуйская рука его была на перевязи, шапка густых льняных волос венчала гордо посаженную голову, а голубые, как небо весной, очи глядели немного по-разному, может, оттого, что чело над десным оком рассекал довольно свежий лиловый шрам. По стати и выправке было сразу видно, что это бывалый и сильный воин, а росту он был саженного, так что прохожие невольно оборачивались вслед великану. Приезжий богатырь сразу отправился бродить по граду и вскоре оказался в воинском стане, там, где

стояла конница.

      • Скажи, брат, к кому обратиться, в дружине князя Рарога служить желаю, – молвил богатырь, подойдя к старшему из воинов, который наблюдал за перестроениями конницы.
      • Вон там, на возвышении, на вороном коне, темник Бобрец, к нему подойди. Только князь Рарог покинул нас этой весной, теперь у нас князем Ольг, что при Рароге воеводой был.
      • Я с острова Руян, был одним из трёхсот воинов храма Свентовида, хочу в дружину Новгородскую поступить, – проговорил могучий голубоглазый воин, подходя к сидящему на коне Бобрецу.

Тот внимательно глянул на подошедшего. Не только варяжские да словенские воины, но и народы далеко окрест знали о легендарных воинах храма Свентовида на Руяне, и образ их был окутан пеленой слухов о недосягаемой мощи и мастерстве.

      • В юности на празднике Свентовида слышал я речь ободритского князя Рарога, с кото- рой он обратился к ватажникам да ярлам, собиравшимся идти в набег на Сицилию, – про- должил речь приезжий богатырь. – Задели меня крепко его слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Чтобы убить человека, сноровка нужна, а чтобы защитить его, её втрое больше требуется. Потому к тем, кто в себе силы только для разбоя чует, я не обращаюсь, слова мои к тем, кто втрое сильнее, кто защитить может». Не мог я тогда уйти, потому как при-

сягнул клятвой служению Священному храму Свентовидову. Но недавно случилось так, что напали на нас франки, хотели сокровищами храма поживиться. Не ожидали они, что триста всадников могут разбить тысячу их воинов. Великий Свентовид и наша воинская сноровка даровали нам победу, однако меня в том бою тяжко ранили и лик мой обезображен. Не могу боле службу божескую нести. Сперва опечалился я весьма, да, поразмыслив, уразумел, что сие тоже есть знак божеский. Выкарабкался из лап Мары, думая о том, что пойду служить князю Рарогу. Да, выходит, опоздал, рекут, что нет его более… – вздохнул богатырь.

      • Нет Рарога, – тоже тяжко вздохнул Бобрец. – Да обещание ему дал наш бывший воевода Ольг, что дело объединения земель в единую сильную Русь он продолжит, а работы тут ещё о-го-го! Так что не опоздал ты, Руянец! – Потом, поглядев на перевязанную руку, свежий шрам над бровью и око, глядящее в навь, темник спросил: – Ты, брат, в лошадях разбираешься?
      • Что за вопрос для Свентовидова всадника? – несколько обиженно прогудел богатырь.
      • Тогда пойдём, поможешь для князя Ольга скакуна выбрать, недавно добрых коней привезли. – Бобрец спешился и кинул повод стременному.
      • Погоди, темник, – остановил его руянец, – как же коня выбирать, всадника не видя?

Даже одежину и меч, и то по стати да руке выбирают, а каждый конь свой норов имеет…

      • Хм, – приостановился Бобрец и, взглянув на спокойного и рассудительного воина, согласился: – Верно речёшь, видно, добре вас учили коней понимать.
      • И коней понимать, и людей, и божьи знаки читать, и мечом володеть – многому учат воинов Свентовида, – так же неторопливо и обстоятельно отвечал руянец.
      • А долго ли то обучение длится? – заинтересовался темник, вспоминая, сколько вре- мени тратит он на подготовку молодых всадников.
      • Отбирают нас волхвы ещё в детстве, годов с семи-десяти, вот с того часа и начинается обучение, и длится оно всю жизнь.
      • А отчего не бреете голову, как у варягов-воинов заведено? – снова спросил темник, пока они стояли на возвышенности. С неё было видно всё поле, на котором молодые воины старательно учились управлять своими четвероногими собратьями, исполняя команды стар- шего.
      • Мы же не просто воины, а жрецы божеские, кои изначально Свентовиду службу пра- вят, сначала ратную, а потом и волховскую, после ранения тяжкого или по возрасту. И связь держим не только со Свентовидом – Отцом нашим, но и с Перуном, Радегастом, Белобогом, Даждьбогом и всеми прочими богами. Оттого лик свой бреем, а власы на голове оставляем, так и шелом удобней носить.
      • Занятно речёшь, брат, может, и мне подмогнёшь в деле подготовки новых всадников для дружины Новгородской? – Темник пристально взглянул на ворота стана и улыбнулся, прищурившись. – Гляди, только за князя заговорили, а он и сам пожаловал!

В ворота стана въезжали всадники, средь которых выделялся крепкой статью один с белыми волосами до плеч. Князь, видно, тоже заметил своего темника и сразу направил коня к возвышенности, на которой стояли Бобрец и неизвестный муж богатырского сложения. Четверо охоронцев князя внимательно всматривались в незнакомца, сразу уразумев, что пред ними настоящий воин, спокойный и расчётливый, не делающий ни одного лишнего движе- ния. Как всегда, Ольг в первую очередь обменялся взглядом с богатырём, стараясь прочесть его суть.

      • Здрав буде, княже, – с достоинством поклонился незнакомец. – Прости за дерзость, но худо у тебя с охороной, негоже совсем, – проговорил он неожиданно.
      • А ты кто таков будешь, смелый воин, и откуда ведаешь, на что способны мои вои и каковы они в схватке? – прищурил зелёное око Ольг.
      • Твой темник назвал меня Руянец, пусть будет так, моё прежнее имя уже не имеет значения, потому что осталось в прежней жизни. Я бывший воин храма Свентовида, что на острове Руян, или Рюген, как его франки с данами и прочими нурманами называют. А охорона твоя плоха не потому, что плохи воины, а потому, что не обучены они охороне, а сие есть такая же наука, как и любая другая.
      • Что же не так сделали мои воины? – полюбопытствовал Ольг.
      • Узрев незнакомого мужа крепкой воинской стати, они обязаны были видеть во мне возможного посягателя на жизнь твою, княже, а значит, должны безопасность твою обеспе- чить, а они стоят подле, даже не спешились и тебя не прикрыли. Я же на расстоянии трёх- четырёх шагов от тебя, князь, могу двигаться шустрее, чем любой твой верховой. В погоне да в поле широком конь преимущество, а в такой близи помеха. К тому же сей клинок на таком расстоянии мог тебя уже навеки успокоить. – С этими словами Руянец снял свою дес- ную руку с подвязанной шуйцы и, раскрыв широкую длань, показал на ней метательный клинок и тут же быстро спрятал его в перевязь больной руки.

Ошарашенные охоронцы тронули было коней, чтобы обезоружить богатыря, но князь, будучи по натуре любителем познавать новое, остановил их. Да и не чуял он в пришельце опасности.

      • Добре, брат Руянец. Как же должны были действовать мои охоронцы по вашей науке? – спросил он.
      • Перво-наперво, подъезжая ко мне, он и он, – богатырь показал на двух крайних охо- ронцев, – должны были обогнать тебя и стать около меня, причём тот, что одесную от меня, должен стать ошую, а тот, что ошую, стать одесную.
      • Отчего именно так? – уточнил Ольг.
      • Сие просто, при таком движении их кони и они сами будут прикрывать тебя и я не смогу бросить клинок. Два других охоронца делают то же самое, только становятся не подле тебя, княже, а на полтора-два шага впереди.
      • Тут понятно, пока они сие делают, я снова от противника прикрыт, разумно, – согла- сился князь.
      • Те, что стали подле меня, сразу должны спешиться, чтобы кони им не мешали. Один видит каждое малейшее движение моей шуйской руки и ноги, второй бдит за десной рукой и ногой. Так проще и быстрее обездвижить нападающего. Те же, что подле тебя, при любом моём резком движении или угрозе сходятся, заходя на полтела друг за друга, чтобы один был прикрыт другим, но оба всё время меня видели. Ну, ещё есть наука работы в паре, в четвёрке, десятком на двух-трёх или четырёх опасных для охраняемого человека противников. Однако рассказывать долго, учить надо, а наука сия, как и всякая прочая, только через пот и ошибки впитывается. Пот из тебя выходит, а наука остаётся, так нас, воинов Свентовида, с детства учили. Ну вот, княже, узрел я тебя, теперь и коня могу выбрать, как твой темник просил, – опять неожиданно перешёл на другое Руянец и поглядел на Бобреца.
      • Занятно, какого же коня ты мне выберешь, тем более что мы, кельты, коней не хуже железа разумеем, – улыбнулся Ольг, которому новый знакомец явно пришёлся по нраву. – Пойдём-ка вместе.
      • Коли вместе идём, тогда надлежит мне оружие своё твоим, княже, охоронцам на время передать, так полагается. – Богатырь протянул сначала свой боевой нож-скрамасакс, вытащив его из ножен с серебряными накладками и чеканным узором на них, а потом ловко извлёк из перевязи раненой руки два метательных клинка и тоже передал ближайшему охо- ронцу. Меч из ножен доставать не стал, а снял его вместе с ножнами и перевязью.
      • Оставайся тут, Вепс, около лошадей, несподручно с такой кучей железа по конюшням хаживать, – распорядился старший княжеской охороны.

Они оглядели всех коней, привезённых купцами. Выбор богатыря пал на белого коня с крепкими ногами и широкой грудью.

      • Отчего же этот, вон тот, вороной, разве не лучше? – удивился Ольг.
      • Князь должен ездить только на белом коне, – убеждённо молвил Руянец. – Белый конь, как у Свентовида, он вместилище светлых сил, находится под покровительством самого божества. Враги чуют и понимают эту силу. Только белой масти! – решительно повто- рил воин.
      • Добро, – чуть подумав, согласился Ольг. – Хорош выбор, мне самому сей конь гля- нулся.
      • А я вспомнил тебя, княже. Там, на Руяне, когда князь Рарог, закончив свою речь, сказал, что те, кто желает у него служить в Северной Словении, пусть подходят к воеводе его Ольгу. Князя Рарога я крепко тогда запомнил, а тебя видел несколько раз мельком и думал, что забыл, а вот сейчас вспомнил, как только белые твои власы и зелёные очи узрел.

У меня ведь память добрая на лики, даже если много лет прошло…

      • Растерялся я тогда, никак не ждал, что князь меня вдруг воеводой назначит, ведь не было никакого разговора, а тут слышу и не верю… – окунулся в воспоминания Ольг.

Пред внутренним взором вновь ожила та волшебная ночь с низко висящей зелено- вато-золотой звездой Денницей и серая мощёная дорога, ведущая к Арконе, по которой дви- гались тысячи людей. Медленно светлеющее на восходе небо, и тот священный миг, когда золотисто-розовые лучи восходящего Светила касаются восточных врат чудного храма, и громогласный радостно-торжествующий рёв двенадцати приветствующих его труб, и тут же распахиваются навстречу Солнцу врата, из которых на чудных конях в золочёной сбруе выезжают триста статных голубоглазых и русоволосых богатырей, которые выстраиваются вдоль обеих сторон дороги, трижды прокричав мощными голосами «Слава» божеству-све- тилу. Триста могучих всадников недвижно, будто изваяния, замирают по обе стороны дороги к храму.

      • …Выходит, что боги Руяна мне снова знак шлют, – чуть дрогнувшим голосом, как показалось воину, проговорил князь. – Я сей знак с благодарностью принимаю и понимаю так, что Великий Свентовид благословил сию встречу, как когда-то нашу с Рарогом. Бери под свою руку мою охорону и делай такую, как по вашей науке положено. Назначаю тебя, брат Руянец, начальником моей личной сотни.

На следующий день богатырь предстал перед княжеской сотней в полном воинском облачении – доспехи были до блеска начищены, каждый ремешок и сыромятная завязка на своём месте, на широком поясе размещался скрамасакс в ножнах, чтобы его удобно было извлекать левой рукой, а через правое плечо на левый бок шла перевязь с большим – под стать саженному росту Руянца – мечом в изукрашенных серебром ножнах. В левой руке круглый окованный щит с красным полем, разделённым на четыре части изгибающимися золотыми солнечными лучами. Подбородок нового начальника княжеской охороны был све- жевыбрит, русые волосы расчёсаны, взгляд синих очей внимателен. Многим досталось в тот день за изъяны в одеянии, за болтающийся пояс либо неначищенную бляху или наручи.

      • Дак чего нам, перед девками, что ли, красоваться, наше дело оружием споро володеть, а не чищеной железиной гордиться, – проворчал высокорослый и широкоплечий охоронец из варягов.
      • Вы личная сотня самого князя, как его вои выглядят, так и о самом князе судить будут, – строго ответствовал Руянец. – А как ты, Бранимир, оружием володеешь, сейчас поглядим. Ну-ка, обнажи клинок, а теперь иди на меня, рази!

Бранимир немного замешкался, но потом преодолел растерянность и ринулся на бога- тыря. Он не успел сделать и нескольких рубящих ударов, как его клинок, блеснув серебри- стой рыбиной на утреннем солнце, отлетел в сторону, а могучий кулак Руянца вошёл под

рёбра одесную, заставив потерять дыхание. Схватив пару раз воздух широко открытым ртом, Бранимир, у которого вдруг подкосились ноги, осел на песок.

      • Видишь, как худо бывает, коли бляхи да наручи не почищены, – всё тем же спокойным тоном молвил сотник. – Завтра чтоб все были в виде воинском, а не лишь бы как! Ряд во всём должен быть! – строго молвил Свентовидов воин, обращаясь ко всем. – А сейчас учёба!

С тех пор все воины, свободные от охороны князя и терема, усердно постигали непро- стую науку. Они прыгали с другого яруса терема, прикрывали собой и уводили от ворожьих стрел «князя», вступали в схватку против трёх и более нападающих, учились быстро «тре- ножить» противника, мигом перелезать через частокол, держать оборону в светлице, проры- ваться через заслон и прочее, прочее.

Через несколько месяцев, подойдя к Ольгу, Руянец попросил:

      • Княже, дозволь нам всей сотней к храму Свентовида Холмоградского отправиться и там, пред очи Божеские, священную роту принести и получить от волхвов благословение на службу верную.
      • Я с вами поеду, – кратко ответствовал Ольг. – Пошли двух воинов, пусть договорятся с жрецами о посвящении.

Проскакав на восход, свернув к полудню и переправившись через речку Мсту, сотня во главе с Ольгом вскоре оказалась перед Холмоградом, или Хольмгардом, как называли его варяги. Одинокий холм возвышался над окрестностями, на плоской вершине его распола- гался храм Свентовида, обнесённый валом и высокой деревянной оградой.

Оставив коней внизу, сотня стала подниматься на холм по утоптанной змеистой тропе. Вокруг цвело летнее разнотравье, колыхался не боящийся жары кипрей, вознося кисти своих ярко-розовых цветов, на которых собирали нектар пчёлы; синели и белели полушаровидные головки одышной травы, которую пили при одышке, а также при укусе бешеных животных и ядовитых змей, коих вокруг водилось немало. Там и сям по склону виднелись сложенные из камней пустотелые треугольники, в средине которых было то зерно, то монеты, то нако- нечники стрел и иные предметы.

      • Что это? – тихонько спросил один из новобранцев, ещё не бывавших в этом священ- ном месте.
      • Жертвенники, – отвечал новгородский воин, – их три сотни и шесть десятков, как и окон в храме Свентовида, по числу дней в году, не считая дней Огненного Перехода. А врат в храме двенадцать, по числу месяцев.

Из открытых ворот навстречу вышли жрецы во главе с Боговедом.

      • Рад видеть тебя, княже, и воинов твоих, – молвил, как и подобает волхву, сильным, но душевным голосом Боговед.
      • Вот, отче, начальник моей личной охороны. Реки, Руянец, – повернулся к стоящему рядом богатырю князь.
      • Я был воином храма Свентовида в Арконе Руянской и хочу, чтобы воины сотни кня- жеской приняли посвящение в сём храме и дело своё справляли по совести и чести воинской, получив в учителя и покровители самого Великого Свентовида.
      • Мне про тебя сказывали новгородцы, и я рад, что Свентовидов воин прибыл служить князю нашему Ольгу, то не простой знак, божеский, – одобрительно молвил Боговед и указал следовать за ним.

Перед взором воинов предстал храм из светло-серого камня, блистая на солнце полу- круглой кровлей из позолоченной меди. Двенадцать яшмовых столбов поддерживали навес кровли, внутрь вели семь ступеней. Некоторые из воинов, бывших здесь впервые, пошли вокруг, с изумлением глядя на многочисленные окна и двери, которые закрывались медными затворами.

      • Гляди-ка, – удивлённо молвил новобранец, – с долу казался невелик, а тут какой огромный!
      • По окружности тысяча четыреста шестьдесят шагов, – тоном знатока пояснил нов- городец.

В это время загрохотали запоры и отворилось окно.

      • Не бойся, – усмехнулся новгородец, – окна в храме открываются жрецами в течение дня по ходу Солнца, приветствуя его и впуская в Дом Божий. Окон, как я уже говорил, три сотни и шесть десятков. А дверей двунадесят.
      • А что это на дверях изображено? – не унимался новобранец.
      • На двенадцати дверях изображены двенадцать подвигов Свентовида, кои на небесах записаны созвездиями. Тут изображено, как для пользы людей Свентовид даровал людям Овна с волшебным руном, из которого можно делать пряжу. На других дверях – как он поста- вил на службу людям Быка неукротимого с ралом и другими земледельческими орудиями. На третьих он побеждает Чернобога, похитившего чад его – Близнецов Даждьбога и Зим- церлу. Тут одолевает огромного Рака, намеревающегося похитить Солнце. А тут золотым самосеком разит ужасного Льва, похищающего у Велеса скот. А вот, гляди, на шестых вра- тах изображена любовь Свентовида к Деве Тригле и терзания влюблённого в неё Чернобога. Свентовид поёт и играет ей на гуслях, она его украшает венцом, а вокруг пляшут боги и богини Зимцерла, Лада, Сева, Мерцана и прочие. На седьмых вратах Перун держит великие Весы для решения распри между Чернобогом и Белобогом и чадами их. На восьмых Свенто- вид поражает Скорпиона, похитившего дщерь его Зимцерлу. На девятых Златыми Стрелами прогоняет Ния. На десятых Свентовид создаёт сребророгатого и волносеребристого Козла. На одиннадцатых изображён бог Света, льющий из златых Водоносов обильную воду, из которой берут начало реки: Волга, Днепр, Двина, Дон, славное озеро Ильмень, Волхов и прочие. На последних дверях Свентовид заселяет реки, моря и озёра Рыбами. Ну вот, я тебе быстро про всё рассказал, рассмотреть всё равно не успеем, пойдём, наши уже строятся!

Во дворе перед храмом воины выстроились в два ряда ликами друг к другу, сняв начи- щенные свои шеломы и держа их на согнутой в локте шуйце.

Боговед, вступивший в храм с западных врат, повелел князю и сотнику войти во врата восточные, которые широко распахнули жрецы.

Вступив в священное пространство, Ольг вдруг почувствовал, как его охватило необычное волнение. Он был здесь и одновременно там, на острове Руян. Казалось, что где- то совсем рядом князь Рарог, его боевой содруг, который сейчас войдёт в храм и будет вопро- шать изваяние божества о будущем. Тогда Рарог был внутри, а Ольг с воинами стоял сна- ружи. А нынче он, князь Ольг, входит в чертоги храма, а во дворе его личная сотня крепких, верных и обученных воинов, на которых он всегда может положиться в трудный и опасный миг, как полагался тогда на него и своих братьев князь Рарог. Рарога нет в живых в этом мире, но здесь, в священном храме Свентовида, Ольг снова ощущает его присутствие и незримую помощь. Да отчего только незримую? Рядом руянский посланец, о-го-го ещё какой явный! Сердце в груди стучит гулко и ощутимо. Ольг и Руяр с поклоном опускают принесённые дары в большую золочёную чашу у ног божества и почтительно отступают на три шага. В это время загрохотали затворы и открылось очередное окно, впустив солнечный луч, упав- ший на изваяние присноюного Свентовида и стоящего пред ним главного жреца.

В полном воинском облачении замерли снаружи взволнованные обрядом воины, и сол- нечные лучи щедро играли на их начищенной броне и пряжках.

      • Боже Свентовид, дарующий жизнь всему сущему, освяти тела и души воинов Прави, – рёк торжественно Боговед, обращаясь к кумиру.

Лика божества в глубине храма воинам не было видно, а только сияющее вокруг его головы коло из солнечных лучей. Оттого воинам казалось, что слышат они речь не жреца, а самого Свентовида.

      • Сей священный огонь будет давать вам силы в схватках, когда уже не станет сил человеческих, сохранит сознание ваше в израненном теле. Сей свет божеский, свет Прави, отныне единым будет ведущим вас по жизни, и нет ничего превыше сего служения, – ни злато, ни корысть, ни страх самой смерти не смогут одолеть света священного, в вас отныне пребывающего!

Как-то незаметно, словно переместившись, из врат опять явились трое – Боговед и Ольг с Руяром.

      • Слава Свентовиду, в нас сущему! – провозгласил сотник, вздымая меч, и сотня отве- тила дружным грозным троекратным «Слава! Слава! Слава!», потрясая боевыми клинками.

И эхо сей славы, и блеск боевого оружия, и сияние начищенных доспехов вознеслись к Свентовиду, радуя его силой и удалью сынов земли Русской.

      • А теперь пусть живая вода, лучами света и силой земли рождённая, привнесёт чистоту в тела и души ваши и даст крепость невиданную! – снова возгласил Боговед.

Два служителя храма принесли и поставили меж рядами воинов двуручный медный, посеребрённый внутри сосуд с водой из священного источника, что бил из-под земли на южном склоне храмового холма. Служители зачерпывали воду серебряными ковшами, на которых были отчеканены символы божества, и подносили по очереди каждому из воинов. Выпив, каждый рёк негромко: «Слава Свентовиду!» – и передавал ковш следующему.

Возвращались воины молчаливые, исполненные силы и уверенности, которая впита- лась в их тела с учёбой, а сегодня была укреплена и возвышена на уровень духа, связав душу каждого с извечным солнечным божеством, вместилищем самого чистого Огня и самых справедливых Поконов, на которых зиждется весь мир. Отныне и они, как Свентовидовы воины, должны служить Защите и Справедливости.

С холма открывался чудный вид: неподалёку серебрилась река Мста, изобильная рыбой, по весне кипящая лососем, когда он идёт на нерест вверх по реке из Ильмень-озера, в которое она впадает. Простирались заливные луга и урочища, а вдали можно было раз- глядеть Нов-град, уже скрывающийся в предзакатной дымке. Доброе место для Холмограда выбрали некогда волхвы. Князь Гостомысл приходил сюда спрашивать совета богов, а до него, наверное, князь Славен хаживал. И князь Рарог с братьями всей Северной Словении перед Свентовидом присягали. Теперь князь Ольг с воинами роту на верность Руси даёт.

Боговед благословил их, и жрецы затворили врата.

Спускаясь со склона, каждый положил в попадающийся по пути жертвенник какую- либо заранее припасённую малую требу.

Закат Солнца сотня встретила уже в сёдлах. В это время над долиной протяжно и заунывно пропели рога и послышались глухие удары бубна, – прощальный луч сошёл с лика божества, на заходе затворилось последнее окно, и храм замер в ожидании ночи, когда Свентовид, как владыка звёзд, отправится почивать в небесные чертоги, чтобы утром вновь вернуться на землю и согреть её своим теплом и светом. Трубы и рога в храме Свентовида зычно и радостно пропоют ему приветствие, жрецы отворят на восходе первое окно, и день вступит в свои права.

А через два лета случилось так, что в жестокой схватке пришлось богатырю применить свою способность, которой владели все воины храма Свентовида, – умение входить в состо- яние яри, когда быстрота движений и сила воина удесятеряется и он успевает уклониться от клинка, стрелы, копья, но любое его движение сокрушительно для противника. Поражённые

увиденным, подчинённые сотника стали называть его не просто Руянец, но Руянец Ярый, а потом для краткости просто Руяр, сотворив тем необычное, но полное смысла и звонкое имя. Теперь Ольг не представляет, как он раньше обходился без Руяра. Немногословный, надёжный, как Руянская скала, смелый и основательный, он привнёс в дружину дух Свен- товидовых воинских традиций. Какой-то особый настрой, который делает воина не просто

ремесленником своего дела, но служителем Бога, Князя и Рода небесного и земного.

* * *

Единственную ночь в Приладожье Ольг почти не спал. Отринув все заботы и хлопоты последних дней, он вдруг остро ощутил, что снова покидает родные края, как когда-то в молодости, когда уходил в неизвестность на драккаре Лодинбьёрна. Сколько прошло труд- ных, порой горьких, но и счастливых дней, как всё изменилось и как изменился он сам. Сейчас впереди опять перемена жизни. Тогда его провожали отец, мать и плачущая сестра, сегодня он опять простится с матерью, а сестра с малолетним сыном отправится вместе с ним. Вчера вечером он приехал в родное Приладожье, чтобы новый шаг в неизведанное свершить отсюда, от родного порога. Кто знает, может, именно души тех, кто его тогда ждал, хранили его и в том первом походе на нурманском драккаре, и в последующих походах уже вместе с князем Рарогом. Теперь с уверенностью в своих силах отправлялся Ольг вместе с боевыми побратимами из Северной Словении в Поднепровскую Киевщину.

Много раз перебирал в мыслях свои действия Ольг, как бы перепроверяя, всё ли он предусмотрел перед долгим отсутствием здесь, в Новгородчине. Поставил верных и надёж- ных тиунов во всех важных градах. Начальника Тайной Стражи Сивера сделал купцом успешным, так ему проще будет знать всё про всех. А всего, пожалуй, важнее, что опять же через Руяра удалось Ольгу выйти на князей руянских и жрецов храма Арконы и догово- риться о том, что Новгородчина будет платить храму Свентовида священные триста гривен в год, а жрецы храма, влияние которых среди варягов огромно, будут бдить, чтобы никто из входящих в Руянское братство племён не допускал грабежа Северной Словении. Также предусмотрено было уговором, что князья руянские окажут военную помощь Словении в случае нападений на неё. Нынче, чтобы усилить дружину Новгородскую, пришли по первой воде лодьи варяжские с воинами, готовыми к службе, и он, Ольг, возьмёт их с собой, а надёж- ных и проверенных дружинников оставит крепким костяком тут, у полуночных врат своего княжества. Гляди, как вовремя Свентовид и прочие боги кельтские и славянские послали Руяра! А боги-то всё делают вовремя, надо только не забывать о них…

Князь ненадолго задремал только к концу ночи, а перед рассветом встал и спустился в небольшую кузницу. Здесь иногда, памятуя уроки отца и старого кузнеца дядьки Кряжа, он ладил подковы для своих коней или просто выковывал некий узор, который просила в тот миг его душа. Сейчас он выбрал себе молоток с кленовой, слегка подгоревшей по краю рукоятью и пару зубил с порядком расплющенными от многих ударов тыльными концами. Обернул их в прожжённую тряпицу и пошёл на конюшню. Он хотел тихонько выехать через хозяйственный двор, никого не тревожа, но чуткие охоронцы тут же оседлали своих коней и молча последовали за князем. Светлая северная ночь уже перетекала в утро, когда Ольг достиг родового кургана с большим камнем на вершине. Спешившись у подножия и оста- вив коня охоронцам, Ольг поднялся по заросшему разнотравьем склону, постоял у камня, погладил его шероховатую холодную плоть, приветствуя покоящихся здесь отца и бабушку с дедом, побеседовал с их душами. Потом развернул тряпицу, и далеко в туманном утре раз- нёсся звук удара молотка по зубилу и щелчки отлетающих каменных осколков.

Когда Ольг закончил работу и отошёл взглянуть на то, что у него вышло, птицы уже пропели свои приветственные песни Хорсу. Руна «аильм» в виде равностороннего креста

серела на камне и поблёскивала свежими сколами в лучах восходящего солнца. Знак и его суть объединились в сей волшебный миг, и оттого внутри разлилась приятная тёплая истома.

      • Ладно у тебя получилось, братец, выходит, не забыл, как молоток и зубило в руках держать, – неожиданно послышался за спиной голос сестры.

Повернувшись, Ольг увидел Ефанду с четырёхлетним Ингардом. Держа сына за руку, она подошла своим мягким шагом и коснулась чуткими перстами свежевысеченной руны. Лик сестры отрешился, и вся она как бы слилась с древним знаком, видя в нём нечто далёкое и потаённое.

      • Дядька Ольг, а зачем ты по камню стучишь? – спросил малец, не понимая, отчего мать разбудила его так рано и привела на этот холм.
      • Это, Ингард, наша древняя руна.
      • У мамы в мешочке есть такая же. – Юный княжич вспомнил деревянные кружки, которые мать бережно доставала из своего таинственного мешочка и иногда даже позволяла поиграть с ними, поэтому некоторые из них он уже знал. – Это же солнышко, зачем оно тут? – продолжал любопытствовать малец, пока мать беседовала с кем-то невидимым, едва шевеля устами.
      • Сии руны людям дал бог Огма по прозвищу Медоустый из клана сыновей богини Дану, чтобы люди лепше разумели себя и те силы, что вокруг сущие, зримые и особенно незримые. Всё в мире нашем связано меж собою, сынок, как эти узоры, что мама твоя выши- вает, где нет ни начала, ни конца, где всё едино и неделимо. – Ольг показал племяннику на обережную, что должна хранить от напастей, вышивку его рубахи. – Связана с богами и руна, которую я высек. Из деревьев ей соответствует вяз, гляди, вот он растёт подле холма. Он огромный и величественный, он сильнее других устремляется к небу, поэтому он и озна- чает руну солнца.
      • Так разве дедушка и прабабушка, что тут лежат, могут видеть солнце, они же глу- боко? – недоверчиво поглядел на дядьку малец.
      • Сей знак призовёт солнечных эльфов, и они будут охранять могильный холм, – тихо, чтобы не мешать сестре, молвил Ольг, глядя то на символ, то на живое его воплощение – растущее у подножия холма гордое древо.
      • А тебе откуда сие ведомо? – глядя на дядю во все глаза, вопрошал юный княжич.
      • От тех, кто лежит под сим камнем, наших с твоей мамой отца и бабушки, а твоих дедушки и прабабушки.

Ефанда, открыв очи и постепенно возвращаясь сознанием в явь, тоже включилась в разговор с сыном.

      • Руна «аильм», сынок, – это ещё и знак расторгнутого ума, способного видеть дальше и шире прочих, а также олицетворение божественной силы, в которой нуждается человек, чтобы возвыситься над превратностями судьбы и обрести способность восстанавливаться, подобно вязу, пускающему новые побеги из старых корней даже в том случае, если его сру- бят…

Видно было, что малец мало уразумел мудрёные слова, поэтому Ольг объяснил ему проще:

      • Сей солнечный знак, Ингард, соединяет живых и мёртвых, значит, где бы мы ни были, будем связаны с теми, кто лежит под этим камнем, сможем поговорить и испросить совета, как только что твоя мама делала, уразумел?..

От осознания этого к самому князю пришло ощущение надёжности и защищённости. Он собрал в тряпицу свои зубила и молоток и, в последний раз прошептав слова прощания, поклонился могильному холму. Сестра с племянником проделали то же самое. Они вместе стали спускаться к подножию холма, где их дожидались верные охоронцы.

Глава 11 Последнее бегство певца

Лета 6389 (881), Киев

Две добротные новгородские лодьи причалили к киевской торговой пристани. На борт ступили сборщики подати. Старший велел пожилому круглолицему работнику:

      • Хозяина своего зови. – И, вперив в новгородца пристальный недоверчивый взгляд, спросил: – Крещёный будет ваш купец али нет?
      • А нешто от того пошлина зависит? – приподнял вопросительно брови пожилой.
      • Само собой, – важно молвил сборщик, внимательно оглядывая лодью, – коли хри- стианин, брат по вере, значит, – одна плата, а язычник – совсем другая!
      • Дак ты, добрый человек, и запиши в свои хартии, что мы твои братья по вере, – хитро подмигнув пожилому, быстро заговорил, вступая в разговор, низкорослый новгородец помоложе. – Небо-то одно над нами, и Непра одна на всех, и Земля-мать, чего ж делиться- то? Откуда кому знать, во что человек верит, в Христа, Одина или Перуна…
      • То распознать просто. Скажем, где у вас на лодье святой угол с ликом Христовым, Сион где? И есть ли на вас кресты? – с торжествующей лукавинкой в очах спросил сборщик. Спустившись в поднастильное помещение лодьи, кияне узрели могучего беловолосого купца в дорогой шелковой рубахе и льняных портах, лежащего на походном ложе, устланном шкурами. Окинув сборщиков внимательным взором, купец приподнялся с видимым уси-

лием и молвил:

      • Желал я сам предстать перед князем славного града Киева и вручить ему дары от купечества новгородского, да занедужил третьего дня, слабость и ломота в теле одолевают, не могу пока повеления купцов наших исполнить. Так что передай князю Киевскому, как только одолею хворь, сразу к нему с дарами пожалую. А вы уж плату за те дары не берите, не для торга они предназначены…

Молчаливый, крепкого сложения помощник купца, ловко переходя меж тюками с това- ром, провёл киян к носу лодьи, где в резном ларе, отделанном тиснёной берестой и скреп- лённом медными полосами, находились те самые дары – знаменитые «глазки», изделия нов- городских стеклодувов.

Старший из сборщиков восхищённо покачал головой:

      • Вишь ты, какие глазки, да их тут!.. А ведь каждый стоит-то…
      • Крыга! – окликнул его с пристани другой сборщик. – Там четыре лодьи пристали с варягами, рекут, в Царьград на службу к Василевсу направляются, товара у них нет, только припасы съестные да оружие, чего с них брать-то?
      • Да чего ты с сих воев возьмёшь, они ведь не со службы, а на службу, добра ещё не добыли, возьми проходные, а десятину с товара, коль его нет, как возьмёшь? – вздохнул с сожалением Крыга. Он опять вернулся к купцу. – Как ты с такими дарами в дальнюю-то дорогу отправился, а коль лихие люди в пути встретят, рисково это, – молвил сборщик, с сомнением глядя на не слишком могучих охранников новгородского гостя.
      • Про дары на моей лодье никто и не ведает, а товар у меня простой – воск северный, железо болотное, сёмга вяленая. Не серебро или паволоки дорогие везём, с чего многочис- ленной охороне-то платить? – рассудительно ответил купец и бессильно откинулся на своём ложе.

* * *

      • Так речёшь, дары в самом деле княжеские? – спросил киевский князь Аскольд у сто- ящего перед ним старшего сборщика проходной и товарной пошлины.
      • Богатые дары, столько «глазков» сразу и таких крупных я прежде не видывал! – вос- хищённо молвил Крыга.
      • А много ли охороны у того купца? – как бы между прочим поинтересовался Аскольд.
      • Нет, княже, и десятка не наберётся, да и то один стар, другой вообще малорослый, только языком ловок молоть. А на второй лодье ещё жена с мальцом, то ли сын, то ли пле- мянник купца.
      • Хм, выходит, мирный сей новгородец? – задумчиво молвил Аскольд. – А что варяги? – тут же подозрительно спросил он.
      • Просят дозволения на седмицу остановиться, прикупить кой-чего, запасы пополнить.
      • Скаши, Крыка, – спросил находившийся тут же греческий епископ, который рев- ностно следил за тем, чтобы не забывал князь Киевский о просвещении народа своего и ста- рался как можно больше непокорных киян обратить в веру Христову, – а фаряги крещёные? В отличие от митрополита Михаила Сирина, добре володевшего словенской речью,

сей епископ рёк с сильным чужим выговором.

      • Нет, крестов у них не заметил, хотя глядел, как всегда, внимательно, ведь от того пошлина зависит.
      • Седмица для них много, – молвил Аскольд, – сегодня пусть берут, что надо, а завтра проваливают, нам лишние хлопоты ни к чему.
      • Будет исполнено, сейчас же повеление твоё передам сим варягам!
      • Покоти, я буду завтра кофорить с эти фаряги, мошет, они перед тем, как слушить Василевсу, захотят посвятить тёмные свои души Богу единому, – распевно молвил епископ, привычно поднимая к небу карие очи и сотворяя крестное знамение.
      • Воля твоя, отче, пусть тогда на три дня останутся, но не более! – хорошо поставлен- ным гласом повелительно молвил Аскольд. А сам всё думал о купеческих подарках.

Не в правилах викинга было упускать добычу, особенно ту, что сама текла в руки.

«Охрана у купца слаба, а как лихие люди ночью к нему нагрянут, небось уже пол-Киева ведает про богатые дары для князя?! – беспокойно рассуждал бывший певец команды ярла Лодинбьёрна. – Пожалуй, в княжеской сокровищнице они целее будут, чем на лодье боль- ного купца с никудышной защитой».

Ближе к полудню следующего дня князь в сопровождении полутора десятков своих охоронцев, новгородца Пырея и старшего сборщика пошлин Крыги появился на торговой пристани, вроде проверить по-хозяйски, всё ли в порядке, нет ли каких недоразумений или обид промеж приезжих купцов и киян. Да по пути решил и новгородского купца проведать, который столь дорогие подарки привёз ему, князю Киевскому.

Первым быстрым шагом взошёл на лодью новгородец Пырей, ставший у Аскольда боярином. Он внимательным взглядом окинул судно. По оснастке и своеобразному говору низкорослого словоохотливого работника убедился, что купцы в самом деле из Новгород- чины. Не узрев ничего подозрительного, махнул воинам, а сам повелел низкорослому:

      • Скажи купцу, что он чести великой удостоен, сам князь Киевский к нему пожаловал!
      • Быть не может! – возбуждённо воскликнул низкорослый работник. – Шутка ли, сам князь, лечу! Я мигом извещу хозяина, хоть он пока не совсем от болезни оправился… – И шустрый работник кубарем скатился вниз по короткой и крутой лестнице.

Следом на кораблик новгородского купца поднялись два дюжих охоронца князя во главе с начальником личной стражи Хродульфом. Он тоже мельком оглядел купеческую лодью и сделал знак рукой, подчиняясь которому воины посторонились, давая дорогу князю. Аскольд шагнул на лодейный настил легко и привычно, будто входил на борт родного драккара. Даже что-то сладко сжалось в груди от этой непонятно почему возникшей мысли. Низкорослый работник уже суетился подле, показывая, как лучше пройти меж тюков с това- ром и мотков просмолённых канатов. Говорун всё сыпал словами, как горохом из мешка, замешкался, почтительно пропуская князя и боярина, и оказался сзади меж ними и охорон- цами. И снова Певцу показалось, что он уже раньше, где-то в далёком прошлом, встречал этого человека, что опять за наваждение? Когда до небольшой двери, ведущей в чрево лодьи, осталось не более двух шагов, она открылась и… от неожиданности князь остановился.

Перед ним возникла потяжелевшая, приосанившаяся, но такая знакомая стать с белыми волосами и внимательными зелёными глазами.

      • Хвитрбарт?! – только и смог вымолвить киевский князь.

А стоящему рядом Пырею почудилось, что время волной отхлынуло назад и он снова стоит под Нов-градом, и это же имя с таким же удивлением произносит нурманский конунг Олаф Жестокий.

Бывший помощник боярина Гореваты тряхнул головой, раз и другой, желая отогнать наваждение, но перед ним был тот же самый, только ставший ещё более могучим с годами Хвитрбарт-Ольг.

      • Что, Певец, узнал меня? Вижу, что узнал! – молвил прежний сотоварищ по «Мед- ведю».

«Вот почему Великий Один напомнил мне про драккар Лодинбьёрна!» – пронеслось в чутком сознании Аскольда, забывшего в миг смертельной опасности о том, что он теперь христианин.

      • Не вздумай поднимать шум, никому не двигаться! – продолжал негромко, но повели- тельно беловолосый кельт, положив свою большую длань на рукоять меча Скальда, за кото- рую тот привычно схватился. Железные персты так сжали кисть викинга, что боль на какое- то время обездвижила руку. – Взгляни на пристань, – молвил Ольг, обезоруживая второй рукой старого сотоварища по драккару и бросая на дно лодьи его потайной кинжал, кото- рый, как он знал, Скальд всегда носил под одеждой. Потом медленно вместе с зажатой рукой Певца вынул из ножен его богато изукрашенный каменьями византийский меч. Молчали- вый, крепкого сложения «работник», стоявший ошую, тут же ловко накинул сыромятную петлю на запястья, быстро связав Певцу руки.

Поражённый нежданной встречей и скованный болью в руках, Аскольд скосил глаза и узрел, как вокруг оставшегося на пристани десятка его охоронцев образовался круг мол- чаливых варягов. Они стояли так, чтоб в случае схватки не мешать друг другу орудовать клинками. Особо выделялся могучий варяг богатырской стати, от которого исходила недю- жинная сила. Ещё несколько варягов поднялись на борт лодьи, а неприметные «работники» купца – старик и низкорослый, – приставив будто из воздуха появившиеся клинки к самым уязвимым местам двух княжеских охоронцев, тихо обезоруживали их. Крыга, вмиг потеряв- ший свою важность, недоумённо вертел головой, не понимая ещё толком, что стряслось, но природным чутьём ощущая, что случилось нечто невероятное и страшное.

Начальник личной стражи Хродульф едва успел выхватить меч, как метательный нож молчаливого новгородского «работника», что уже отступил на шаг назад и зорко наблюдал за тем, что делается на лодье и на пристани, вошёл в руку начальника личной стражи чуть выше наруча, заставив его со стоном тут же выпустить оружие. Молчаливый тем временем, сделав несколько быстрых кошачьих шагов-прыжков напрямую через тюки с товаром, ока- зался рядом и, перехватив руку главного княжеского стражника, ловко вывернул её, ударом в

подколенный изгиб уложил викинга на тюк и быстро скрутил пленнику обе руки за спиной. Варяги на пристани обезоруживали княжеских охоронцев, которые, видя печальную участь князя и своего начальника, почти не сопротивлялись.

      • Я же сказал, не двигаться! – властно молвил «купец», наливая голос силой. – Так, говоришь, Скальд, – прищурился Ольг, – ты теперь князь Киевский? Ты лжец и самозванец! – сверкнул кельт зелёными очами. – Пришёл черёд, Певец, признаться перед всем Киевом, кто ты есть, с чьей помощью княжеский стол получил и кто тебя благословил люд славянский в чужую веру обращать. А за клевету на князя нашего Рарога ты должен ответ держать не только перед нами, его боевыми содругами, но и, вперворядь, перед сыном его Ингардом, истинным наследником княжеским. А ещё… Ольг не успел договорить. Лежащий ничком Хродульф угрём перевернулся на спину и ногами ударил Молчуна. Изведыватель рухнул на тюки рядом с главным охоронцем, но тут же вскочил и устремился на нурмана, оседлал его и сильным ударом в челюсть лишил сознания. В сей миг Скальд молниеносно прянул к Мол- чуну и, хотя был со связанными руками, успел выхватить у изведывателя из-за пояса нож и метнуть его в Беловолосого. Ольг то ли привычным воинским чутьём отклонил голову, то ли нож каким-то чудом слегка ушёл в сторону, только, просвистев в воздухе и задев ухо кельта, клинок хищно впился в косяк двери. Скальд кошачьим прыжком кинулся за спины одереве- невшего Пырея и беспомощно крутившего головой Крыги, чтобы одним рывком оказаться на пристани. Но опытный Айер более почуял, чем успел сообразить, и палка, на которую опирался старый помощник «купца», оказалась под ногами беглеца. Скальд с громким сту- ком рухнул на лодейный настил, ударившись головой о брус. Дорогая княжья шапка с гор- ностаевой опушкой перелетела через борт и покатилась по затоптанным доскам причаль- ного настила. Однако Скальд только тряхнул головой, преодолевая секундный морок, ловко ухватился связанными руками за брус, вскочил и птицей взлетел над бортом лодьи. В сей миг что-то резко ударило в спину. Растолкав опешивших охоронцев, Молчун, а за ним Ольг и Айер устремились к упавшему Певцу.
      • Эх, Скоморох, в ногу надо было! – в сердцах воскликнул Молчун, увидев, что рукоять ножа его побратима торчит под шуйской лопаткой лежащего ничком Скальда.
      • Так он же убегал, а я так ловко, как ты, не смог бы! – понурив повинную голову, отвечал низкорослый изведыватель.
      • Ага, в ногу боялся, что не попадёшь, а в сердце аккурат поразил! – досадовал Мол- чун, вытаскивая клинок и переворачивая Певца, который глядел в небо уже стекленеющими глазами.
      • Скоморох не мог в ногу, – примирительно молвил Айер, – охоронцы беглеца закры- вали, чудо ещё, что он успел в момент прыжка его снять…

Ольг, мельком глянув, как варяги споро вязали нурман княжеской охороны, подошёл к бывшему сотоварищу Олафа и Лодинбьёрна.

      • Всегда ты оказывался хитрее, Скальд, – молвил он сдавленным голосом с оттенком горечи. – Я хотел, чтоб ты пред всем народом признался, как бежал от князя Рарога, а вовсе не был им послан на Киевщину! А ты и в сей раз ускользнул, теперь уже навсегда, прямо к своему Одину! Или к Христу? Хотя какая теперь разница…
      • По-моему, он самого себя перехитрил, что рано или поздно со всеми великими хит- рецами случается, – покачал головой старый Айер, задумчиво глядя на уже бездушное тело Скальда.

Вдруг что-то громко плюхнулось в воду у противоположного борта лодьи.

      • Сбежал! – крикнул один из варягов. – Тот, что в боярской одежде, в Непру сиганул, вон плывёт, догнать? – обернулся он к князю.
      • Зачем, нам Скальд нужен был! – расстроенно махнул рукой князь, всё ещё не веря, что Певцу удалось так неожиданно избежать ответа.

Ольг вспомнил, как они с изведывателями готовились к захвату хитрого Певца. Рис- ковать жизнью многих людей, даже для поимки столь коварного и изворотливого супротив- ника, не хотелось, да и казнить ловкого викинга мыслил не исподтишка, а прилюдно, по конам древним и во исполнение клятвы, Рарогу данной. Потому и придумал засаду против ловкого хитреца, применив его же ухватки.

      • Княже, – пробился сквозь завесу воспоминаний голос могучего Руяра, под чьим нача- лом были воины личной охороны Ольга на одной из четырёх лодий, «плывущих на службу к василевсу», – охрана киевская повязана, только боярин, тот, что со Скальдом на лодье был, ушёл…
      • Подмогу мог вызвать, нам к обороне готовиться, княже? – озабоченно спросил Фар- лаф, под чьей рукой находились остальные три варяжские лодьи.
      • Нет, – решительно тряхнул головой Ольг. – Вместе с пленёнными воями Скальда и его телом под охраной твоих двух сотен немедля движемся к терему княжескому. Изведыва- тели, берите коней киевской охраны, можете и облачение их взять, и рысью скачите за нашей конницей, она уже под самым градом должна быть! Руяр, ты со своими – на лодью, охранять княжича и Ефанду, лодье отойти от берега и ждать моего повеления, никого чужого не под- пускать! – Ольг оглядел опасливо сбившийся в стайки торговый и работный люд, что пре- бывал на пристани, Непру, на которой вдалеке уже показались новые лодьи его дружины. – Коня мне! Тем, кто на подходе, – кивнул он в сторону приближающихся лодий, – взять под охрану ворота града, торжище и пристань, за порядком следить, бесчинств не допускать! – кратко приказал он воеводе Бобрецу.
      • Люд киевский и гости града, – обратился к толпе, сидя на тонконогом койсожском коне Скальда, беловолосый «купец». – Я князь Новгородский Ольг, шурин князя Рарога- Рюрика и дядька его наследника Ингарда. Прибыл в Киев, чтоб наказать самозванца и раз- бойника, бывшего простого воина Ас-Скальда, который обманом дерзким и ложью грязной завладел столом Киевским. Сей подлый певец пытался бежать, а потому был воинами моими поражён. Трудитесь и торгуйте, никто люду киевскому и гостям честным не угрожает, тому порука слово моё и клинки моих воинов, испытанных в сраженьях многих! – веско закончил Ольг и тронул поводья нервно переступавшего на месте Аскольдова коня.

Весть о смерти князя Аскольда вихрем разнеслась по Киеву вместе с рассказами о беспощадных и суровых северных воинах во главе с новгородским князем Ольгом, который всё ведает наперёд и обращается в кого захочет, хоть в рыбу великую, хоть в зверя. Потому охорона княжеского терема разбежалась загодя, задолго до того, как Ольг появился там в сопровождении двух сотен варягов. Плачущая жена Скальда бдительными сродственниками была предусмотрительно уведена из терема.

      • А ведь верно, сей Аскольд коварно убил нашего князя Дира, – начали шушукаться кияне, – выходит, прав был волхв отец Хорыга.
      • Так ведь и самого волхва по слову сего Аскольда сгубили! – восклицали другие, уже не боясь того, что мёртвый нурманский воин теперь им что-либо сделает.
      • Кто на волхва руку поднял, того никакая стража не убережёт, это каждый ведает, – степенно покачивали седой головой старцы.
      • Верить каждый человек волен во что хочет, да силой свою веру другим навязывать никому не дано, а уж волхвов – людей, ближе других к богам стоящих, и вовсе трогать нельзя, и речь тут не о чем! – решительно молвили старцы, и все согласно кивали.

Если кто и жалел о бывшем князе, то было тех людей не так много. Особенно горевали его верный друг Хродульф и новоиспечённый боярин Пырей. Только горевали они порознь: Пырей, прихватив самое ценное, на небольшой лодье в шесть вёсел удалялся прочь от Киева- града вниз по течению, ещё не ведая, где и при ком осядет. Верный же сотоварищ бывшего

певца, бывшего конунга, а потом князя Киевского лежал на соломе в крепком амбаре со свя- занными руками, и его бил озноб. Не то оттого, что потерял много крови, не то оттого, что сердце нурмана выло звериной тоской от предчувствия, что без Скальда, пожалуй, закон- чится жизнь и его, Хродульфа, бывшего викинга и бывшего начальника личной княжеской охороны.

Тем временем в ворота града входила, блистая кольчугами и латами, конница князя Ольга, а к пристани причаливали лодьи с пешими вооружёнными воинами. Были тут варяги, словене, русы, меря, чудь, весь, кривичи – все те народы, коих собрал под своей рукой Ольг в Северной Словении. При виде такой силы даже те из бывших сотоварищей Скальда, которые готовы были выступить против новгородского князя, призадумались. Воевода Бобрец отда- вал привычные Ольговой дружине короткие и точные наказы, кому какие ворота под стро- гий надзор взять, кому торговую пристань охранять, кому порядок на улицах града блюсти. Слаженно и быстро растекались пешие и конные воины по своим местам. Так же быстро и без особых хлопот были схвачены самые верные сотоварищи Скальда. Только чуткие гре- ческие епископы-изведыватели да их подручные черноризцы мигом растворились неведомо где. Одного попина греческого из возведённой недавно деревянной церкви сумели перенять разгневанные насильственным крещением кияне. Втащив Серафимия на самый верх, где болтался неуёмный колокол, сбросили пастыря вниз, пообещав перед тем, что, коли сохра- нит в сём полёте попина греческий бог, более его не трогать. Однако византийский бог то ли не заметил своего слугу, то ли пока не имел власти на земле Киевской, но не помог своему жрецу, и тот, отягощённый телесами великими, грохнулся оземь замертво. Большая же часть горожан, удивлённые и растерянные неожиданными событиями, во всём, что происходило, особого участия не принимали. И сожаления к тем, кто их пытался силой обратить в чужую веру, не испытывали, напротив, порой радостно, а порой злорадно сообщали друг другу о том, кого из чужаков или местных их сотоварищей взяли в железо новгородцы.

На другой день всем жителям объявлено было, что в полдень возле Торжища князь Новгородский Ольг даст роту на верность Киеву и отныне будет беречь его со своей дружи- ной от всяческих врагов и самозваных владетелей.

Народу на большой торговой площади собралось много, почти весь люд киевский да ещё многочисленные гости торговые из дальних стран. Ровными молчаливыми рядами сто- яли конные и пешие дружинники. Блистали их начищенные по такому случаю клинки, нако- нечники копий, нагрудные пластины на кольчугах и наручи, шеломы с масками и без. Кияне, одни с восхищением, иные с некоторой опаской глядели на ряды воинов, от которых исхо- дила мощь и уверенность.

      • Эге, братья, гляди, силища-то какая! – восторженным шёпотом переговаривались меж собой шорники и кожевенники с Зелёного Яра.
      • По всему видать, вои бывалые, гляди-ка, доспехи посечены, да и шрамы у многих! – вторили им кузнецы с Подола.
      • Так ведь сии воины во главе с Рюриком и Ольгом великое войско хазарское одолели! – рекли третьи.
      • Да, кто теперь осмелится на Киев пойти супротив такой-то силы?

На высокий помост, что сварганили за ночь из брёвен раскатанной вчера христианской церкви, поднялся могучий воин в полном боевом облачении с мечом и готским скрамасаксом на поясе. Добрая броня его блистала на полуденном солнце, белые волосы рассыпались по крутым плечам, а очи сияли живыми смарагдами, оглядывая собравшийся на площади народ.

Вслед за ним на помост взошла жена с тонким, будто у девицы, станом, ведя за руку мальца лет пяти.

      • Это сам князь Новгородский Ольг, – зашептали в толпе. – А кто сия жена и малец?..
      • Здравы будьте, жители Киева-града, – с достоинством склонил главу Ольг, прикла- дывая десницу к груди в том месте, где билось сердце. – Славен ваш град и лежит на Непре, реке великой, что многие племена славянские своею живой водой питает, словно мать детей своих. Только коли ладу меж детьми не будет, то и матери горе великое, и детям участь горь- кая, рабская. Великий князь земли Новгородской Словенской, мудрый Гостомысл, что зрел сквозь века многие, взял клятву строгую с внука своего Рарога, что положит он жизнь свою на то, чтоб ладу великого меж славянами-русами добиться и блюсти его в веках, дабы крепла Русь и никто не мог её одолеть. Князь Рарог тот завет чтил и жизнью своей и братьев своих Синеуса и Трувора заплатил за сохранность Руси Новгородской, вначале от нурман, а потом от хазар её защищая. Перед смертью Рарога такую же клятву принёс ему и я, обещая дальше Русь объединять и беречь. Во исполнение сей роты, пришёл я к вам, кияне, чтоб хитрого викинга именем Ас-Скальд, который, убив князя Киевского Дира, обманом и коварством стол Киевский захватил, наказать и судить вашим, кияне, судом по Правде Русской. – Ольг чуть помолчал, как бы прислушиваясь чуткой душой своей, какие чувства речь его в киянах рождает, потом продолжил: – Только снова исхитрился сей нурман и пытался бежать от суда праведного, а потому был охороной моей смертельно ранен.
      • Невелика потеря! – крикнул кто-то из толпы киян.
      • Я тоже так разумею, – кивнул могучий кельт. – А потому хочу принести роту Киеву- граду и всем землям и племенам, вокруг него живущим, что до полнолетия сына князя Рарога Ингарда, который стоит перед вами с матерью своей, женой Рарога и моей же единокровной сестрой Ефандой, – Ольг простёр десницу к мальцу и жене с тонким станом, – буду крепить лад и мощь Руси единой, которую завещал нам мудрый Гостомысл по воле богов русских. Ибо без лада можем сгинуть все без остатка, как сгинули когда-то обры и гунны бесчислен- ные, готы воинственные, осавуры, рыбоеды, костобоки, ильмерцы и многие другие племена и народы, коих даже имён не осталось в памяти людской. – Ольг замолчал и снова прислу- шался, так, как то могут только волхвы и добрые велесовичи, к голосам душ внемлющих им людей. Никому из тех, кто был на площади, было невдомёк, что хоть речёт слова один Ольг, да две сильных родственных души – его и молчаливой сестры Ефанды – доносят до них мысли и чаяния мудрого Гостомысла, разжигая в душах славянских древний дух единения и общей силы Рода. И сила та была столь велика, что подхватывала всех, даже многих из тех, кто русом по происхождению не был. Князь-волхв одолевал ворога не только множеством воев и оружия ратного, но и невидимой людьми вещей силой, внушающей всякому против- нику неведомый трепет.

Князь сделал кому-то знак рукой, и на помост взошёл юноша в белом одеянии, с длин- ными волосами и пронзительными, как весеннее небо, очами. Неожиданно он заговорил громким сильным гласом, который долетал до каждого из стоящих на площади людей.

      • Кто это? – вопрошали друг у друга кияне.
      • Говорят, молодой волхв, его князь Новгородский с собой привёз. Велесдар между тем молвил, обращаясь к князю:
      • Вступая на престол Киевский, поклянись, князь Ольг, перед предками славными, что из Ирия небесного глядят на нас, перед Землёй-матерью и небом-Отцом, перед богами нашими Сварогом, Свентовидом и Перуном, перед волхвами и старейшинами, перед людом, стоящим здесь, что никогда ни в великом, ни в малом от клятвы служения Руси и многочис- ленным народам её не отступишься и верен ей будешь до своего последнего вздоха!
      • Клянусь, перед людьми, богами и родичами, – обнажив клинок, молвил Ольг, – мечом сим служить чести воинской вместе с дружиною моей!
      • Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся! – троекратно содрогнулась площадь от богатыр- ского рыка многих воинских глоток.

Необычайно тихи и задумчивы расходились кияне с того собора, всё ещё находясь под очарованием слов воина-волхва. Разговоры вели меж собой вполголоса.

      • Да, сей Олег воистину вещий, гляди, как слова его в душу-то западают! – рёк молодой широкоплечий скорняк сотоварищам.
      • Не чета ему хитрый, изворотливый Аскольд, мелок больно супротив нынешнего князя, – отвечал ему худощавый златокузнец с тонкими чуткими перстами.
      • Сей Олег с волхвом, а не с попинами приехал, такой не позволит византийцам в Киеве всем руководить и народ от веры исконной отваживать.

Глава 12 Греческий двор

Дорасеос не чувствовал своего сильного тела, приученного к многолетним боевым упражнениям. Может, у него вдруг появились крылатые сандалии, как у Гермеса, которые несут его в волшебном эфире? А может, у него вообще уже нет никакого тела и только неве- сомая душа стремится в своём вечном полёте туда, откуда никому из смертных хода нет. Тёплой струёй ласкового потока коснулась сознания божественная музыка, похожая на чей- то знакомый голос. Этот чудный голос зовёт его и просит не уходить, а он никак не может решиться, чувствуя, что если вознесётся ввысь в светлом потоке, то больше никогда уже не будет слышать этот дивный божественный глас, но если отзовётся на его мольбы, то обре- тёт боль и страдания. Но выбор должен быть сделан. Он некоторое время колеблется между двумя могучими силами на границе междумирья и наконец летит на зов земной жизни. Боль израненной плоти мгновенно гасит полёт души, и она затаивается где-то в уголке непослуш- ной от жуткой слабости и мелкого озноба человеческой оболочки. Сквозь серое марево сад- нящей боли и непривычной слабости вдруг проступил зыбкий образ земной богини. Она говорила что-то тем желанным волшебным голосом, который звал его из небытия. Он звучал как древний глас тех далёких столетий, где боги и люди существовали рядом. Ещё ничего не понимая, он просто наслаждался этим голосом, будто пил божественную амброзию, каждая капля которой вливала в него силы возрождения.

Он медленно возвращался в своё непривычно слабое тело. Наконец осознал, что лежит на душистом сене в каком-то странном строении из жердей и глины. Приятный вольный ветерок пробирался сквозь просветы и шевелил сухие травинки вокруг головы. Со двора слышалась речь россов. И вдруг так же легко и свободно, как порыв ветра, вошла ОНА, богиня, – он даже вспомнил её загадочное земное имя – Дивоока.

Она обрадовалась, что он пришёл в себя, стала рассказывать:

      • Ввечеру того дня, как я тебя в овражке нашла, человек по нашему краю ходил из Гот- ской слободки, рёк, будто лихие люди напали и порезали их торговцев средь бела дня. Спра- шивал, не заметили ли мы какого подозрительного лиходея, особо спрашивали про тучного, не то грека, не то хазарина. Мы отродясь здесь тучных не видывали, так ему и отвечали.

Раненый взволновался, застонал, будто хотел что-то сказать, но сил пока было мало-

вато.

      • Да не волнуйся, Божедар, про тебя никому кроме семьи нашей неведомо, ты поправ-

ляйся, тут тебя никто не сыщет, а коли и сыщет, в обиду не дадим, – голосом полным душевной теплоты молвила дева, перевязывая раны и прикладывая новые мази и заговор- ные травы.

Днём у неё было совсем мало времени, чтобы позаботиться о раненом, но зато вече- ром, когда сгущались сумерки и все домашние после долгого летнего дня уходили спать, она приходила к раненому и ухаживала за ним, разговаривая при этом своим божественным голосом. И эти мгновения были для Божедара самыми счастливыми, несмотря на телесную боль и слабость. Да, он теперь Божедар, ни разу никто не назвал его здесь другим именем, тем, под которым он прожил двадцать два года своей непростой жизни. Всё, что было до того, как он оказался в этом строении с продуваемыми ветерком стенами из жердей и глины, с пахнущим степью сеном и шуршанием мышей в нём по ночам, он, конечно, помнил, но то были воспоминания неясные, как навеянный сон. После падения в овражек он, очевидно, сильно ударился головой, и память как бы подёрнуло туманом. Прошлое было где-то в дру- гом мире, когда его звали Дорасеос. А сейчас рядом настоящая дева-богиня, а также её быст- рая в движениях, всегда занятая мать с острым взглядом пронзительных синих очей, от кото-

рых ничего не может быть сокрыто. Отец Дивооки, молчаливый и основательный, обычно говорил: «Да-а, дела!» – почёсывал затылок и уходил. Зато младшие сёстры и братья девы говорливыми воробьями «залетали» в его убежище и так же неожиданно упархивали. Про- стота и естество людей, спасших и выхаживающих совершенно чужого человека, вначале удивляли раненого, но потом он понял, что эти люди так живут и по-другому просто не умеют.

Когда головные боли поутихли и поджили раны, он смог вначале с посторонней помо- щью, а потом и самостоятельно выходить из своего убежища во двор.

      • Мне надо соопщить… товарищ… что я жифф, – молвил Божедар отцу Дивооки. – Надо передать… записка… Что теперь ф полис я не слышать камбана… ко-ло-кол?
      • А нет более греческой церкви, – ответил огнищанин. – Её кияне по брёвнышку рас- катали. Тут, брат, пока ты в беспамятстве лежал, много чего произошло. Князь Аскольд убит, а ныне на столе Киевском князь Олег из Нов-града. Посланник папы римского Энгельштайн со своими людьми тоже исчез неведомо куда… Греческая слобода ныне в облоге, – продол- жал огнищанин, – ведь именно там сокрылись оставшиеся священнослужители. Рекут люди, будто скоро начнётся приступ несчастных греков… Так что радуйся, что ты в безопасно- сти… – Огнищанин оставил Божедару холодного квасу и ушёл по делам.

Эти новости взволновали трапезита не на шутку. Перед ним с трудом всплыли обрывки последней засады на Энгельштайна и последующее их с соратниками бегство. Он криво усмехнулся своим мыслям: «Мы с Устойчивым придумали хитрую западню, но сами уго- дили в ответную ловушку римлян. А пришедший из Новгорода князь решил нашу проблему походя, даже не ведая о том. Теперь, выходит, нет ни нашей церкви, ни римского легата, новый князь россов всех уравнял. Да, огнищанин сказал, что Греческий двор в осаде мест- ных жителей. Я должен идти защищать своих, это мой долг! – спохватился Дорасеос. И тут же в голове мелькнула мысль: – Если я вступлю в схватку, не стану ли врагом тем, кто подо- брал меня полумёртвого и выходил? Как быть? Я гражданин Империи, и не просто воин, а прежде всего воин веры, несущий крест… Однако без помощи этих… – даже про себя Дорасеос не смог назвать тех, кто его спас и приютил, варварами, – без этих простодушных россов я давно был бы мёртв и никому уже ничего не должен…»

Утром Дивоока пришла с глиняной миской каши и несколькими свежесорванными огурцами. Божедара на сеновале не было.

Отец застал Дивооку сидящей на деревянной колоде у входа, она тихонько роняла слёзы.

      • Ушёл? – только и спросил он и совсем как в детстве погладил дочь по голове. – Не плачь! Греков-то нынче в их торговом дворе окружили, того и гляди люд киевский в отместку за прошлые деяния византийцев бить почнёт, а он воин, потому должен на защиту своих спешить.
      • Так он же ещё не совсем от ран тяжких оправился, какой из него защитник? – молвила она едва слышно дрожащими губами. – Да и почему не упредил, силой-то его никто бы и не удерживал?
      • Ох, дочка, вижу, шибко он тебе в душу запал. Да боюсь, не сладится у вас. Чужой он веры и языка…
      • Сама много о том думала, – подняла на отца мокрые от слёз очи Дивоока. – Только сердцу язык не помеха…
      • Дело не только в языке, дочка. Он христианин, а ты русинка, чтоб вместе жить, кто- то из вас должен принять другую веру и… – отец помедлил, – другую жизнь. – Он ещё раз погладил дочь по голове и произнёс свою обычную присказку, но на сей раз особенно мягко и нежно-успокаивающе: – Ладно, доченька, всё ладно будет, коли скажешь себе то крепко- накрепко, так и будет! А печаль со слезой выходит, это точно.

Дорасеос, приблизившись к воротам Греческого торгового двора, поблагодарил прови- дение, что на нём простая одежда местного огнищанина. Никто из столпившихся у ворот воз- буждённых и кричащих людей даже не обратил на него внимания. Трапезит, обойдя сторо- ной, вышел к хозяйственным воротам, а потом к тайной калитке Греческого двора со стороны неглубокого, заросшего сорняками оврага, где всегда должен был дежурить воин. Условный стук и встревоженный вопрос на греческом из-за забора. В это время за углом послышались возбуждённые голоса, и Дорасеос едва успел проскользнуть в узкую неприметную калитку. Впустивший его воин, узрев здорового светловолосого мужа в словенском одеянии, расте- рялся.

      • Ты кто такой?! – воскликнул он, хватаясь за рукоять ромфея. И тут же осел от корот- кого, но мощного удара под дых.
      • Свой я, прости, нет времени на объяснения, – тихо молвил трапезит.

Оглянувшись, он незаметно проскользнул к дому, в котором они ранее обитали с Устой- чивым.

Войдя в помещение и оглядевшись, трапезит увидел, что вещей Евстафия нет на месте. Брезжившее ранее подозрение о том, что напарник его просто бросил, теперь переросло в окончательную уверенность. «Устойчивый, похоже, дал дёру! Да ещё и из моих запасов самое ценное прихватил!» Дорасеос от досады громко хлопнул крышкой опустошённого сундука. Опустившись на лаву, он почувствовал, как саднят его раны, как он устал от своего первого после ранения столь длинного путешествия и как мутно на душе от предательства, а ещё от расставания с НЕЙ, сердце от этого саднит не меньше, чем тело от ран.

      • Да, защитник из меня сейчас никакой, – пробормотал грек, ища свою одежду, чтобы переодеться, ведь сейчас здесь находиться в одеянии киевского огнищанина не менее опасно, чем на улице в ромейском платье. – Черноризцем тоже не стоит наряжаться, уж очень

«возлюбили» их местные жители. Облачусь-ка в купеческое одеяние, хорошо, что мой раз- мер Устойчивому не подходит, одежда почти вся на месте. Прежде всего нужно выяснить, кто здесь остался, кто бежал, кто убит и что с митрополитом и епископами.

      • Княже, митрополит Сирин речёт, что у него к тебе важный разговор имеется, – доло- жил начальник личной охраны Руяр, входя в гридницу.
      • Разве не все черноризцы из Киева разбежались? – вскинул бровь Ольг, обращаясь к своим изведывателям, с которыми как раз вёл беседу, пожилому и опытному вепсу Айеру и старшему изведывателю Мишате, заменившему на сём важном посту франка Вольфганга, уехавшего в Вагрию.
      • После того как одного попина киевский люд скинул с церкви княжеской, остальные вмиг куда-то подевались, – согласно кивнул Айер. – Только большинство в Византийском гостевом дворе скрылись, всю, что ни есть, охрану свою выставили.
      • Как велишь, княже, – спросил Мишата, – брать сих греков приступом али погодить? Они, понятное дело, миром решить хотят. Вот их главный черноризец к тебе слово молвить и просится.
      • Что ж, коль слово молвить хочет, послушаем, с чем пожаловал. Зови сего митропо- лита, – махнул могучей дланью новый киевский владыка.

Оба изведывателя тут же встали и расселись по углам гридницы, там, где свет не падал на их лики, и вошедшему они были почти не видны, но зато сами хорошо зрели стол, сидя- щего за ним князя и, конечно, того, кто уже входил в отворённые охороной двери.

Византийский церковник, высокий, плотный, в тёмном облачении, вошёл в гридницу в сопровождении Руяра и учтиво поклонился князю. Ни тени страха не отразилось на его суровом лике, только небольшая растерянность сквозила в тёмных глубоких очах.

Князь-волхв явственно ощутил, как вместе с византийским священником под своды терема вошла тень чужой силы. Ноздри уловили сладковатый аромат кипариса, смешанного с прогорклым елеем. И отчего-то он ясно узрел перед собой человека в светлой длиннополой одежде, с каким-то золочёным амулетом в виде ящичка на груди, курчавого, с пронзитель- ными карими очами, сидящего над раскрытым фолиантом, а потом мерно ходящего туда и сюда меж полок с книгами и свитками разных видов. Видение исчезло, и перед князем опять был священнослужитель в тёмном.

      • Кликни толмача, – молвил Ольг начальнику охороны.
      • Не беспокойся, князь, – подал голос вошедший, – я сам из сербов, и славянская речь мне родная.
      • Добре, коль так, – уже с интересом глядя на митрополита, молвил Ольг. – Тогда реки, с чем пришёл, аль обидел тебя кто?
      • Не обо мне речь, княже, не обо мне, – неспешно, с расстановкой молвил Сирин, исподволь оглянувшись.
      • Садись! – тут же поймал его мысль Ольг, кивнув на лаву напротив себя.
      • Благодарю. – Митрополит опустил на лаву своё крепкое тело и тут же заговорил уве- ренно и веско. – Князь Аскольд, упокой, Господи, его душу, – перекрестился священнослу- житель, – заключил с императором Василием договор, скреплённый клятвой. Империю и Русь теперь связывают торговые и многие другие отношения, от которых зависит благопо- лучие людей, как в Киеве, так и в Константинополе. – Священник умолк на несколько мгно- вений, то ли давая собеседнику время уразуметь его слова, то ли просто по привычке рас- толковывать свои мысли, как Священное Писание. – Все мы ходим под Богом, – вздохнул он, – меняются наши императоры, меняются ваши князья. Однако каждый правитель дол- жен поддерживать устоявшийся порядок и создавать добрые условия как торговым людям, которые обеспечивают достаток казны каждого государства, так и пастырям, пекущимся о душах людей, неся им добро и просвещение.
      • Погоди, митрополит, ваших византийских купцов, по-моему, никто не обижает, о чём речь-то, да и при чём твоя церковная ипостась к торгу, не разумею?
      • Как же не обижает? – возмутился митрополит. – Люд киевский окружил Греческий двор, у многих в руках палки и вилы, грозятся ворота разбить. Волей божьей прошу тебя не допустить кровопролития, князь! Эти люди разогнали наших священников, отца Серафимия и вовсе с колокольни сбросили, и он разбился насмерть, а теперь требуют меня с епископами выдать, чтоб перевешать нас на дубах! – строго, как на проповеди, молвил Михаил.
      • Ты верно заметил, сбросили его люди киевские, а не мои дружинники, кои о твоём Серафимии и слухом не слыхивали. Ваша вина в том, что вы сами киян против себя озло- били, – сурово оборвал его князь.

И митрополит, будучи опытным в общении с разным людом – от простых воинов и огнищан до князей и патриархов, – почуял в сих словах решимость и силу и несколько уме- рил свой напор, сжавшись внутренне, хотя внешне остался почти так же спокоен.

      • Возможно, в деяниях князя Аскольда была излишняя поспешность в стремлении про- светить свой народ, но это его провина, а не пастырей Христовых, за то он пред Всевышним ответ держать будет, но я о другом. Я хотел сказать, что многие люди на Руси чистосердечно окрестились и приняли истинную веру Христову. Да и те, которые в Киев приезжают – тор- говцы, охоронцы, их помощники, – все они нуждаются в слове пастырей своих и должны иметь место для молитв. Потому прошу твоего позволения, князь Киевский, дать возмож- ность нашим купцам торг вести как прежде, а священникам нести службу свою перед паст- вой и Богом Всевышним. А наша церковь разрушена…

Ольг, продолжая глядеть на Сирина пристальным взором, отвечал:

      • Ко всяким богам на Руси исстари уважение воспитано, потому в Киеве и в любом граде русском всяк народ без помех свою веру и обычаи справлять волен. Однако чтоб силой в свою веру обращать? Такого никогда на Руси не бывало, а вы, византийцы, сей закон пре- ступили, и нечего свою вину на мёртвого Скальда перекладывать! Вот оттого вашу хра- мину-то по брёвнышкам и раскатали! – ещё более сурово отвечал князь.
      • Но ведь ваши купцы и прочие люди торговые в чужих краях, в том же граде Констан- тина, пребывают в силу ремесла своего… Они ведь тоже своим богам молятся, и никто им в том не препятствует…
      • Вот с того бы и начинал, Михаил, – уже менее грозно молвил Ольг. – Коли вы нашим людям в Царьграде позволите капище поставить, так и мы в Киеве решим с вашей церковью, а по-другому не бывать! – решительно заключил князь.

На следующий день митрополит Сирин был разбужен молчаливым монахом-прислуж- ником необычно рано. Владыка имел привычку допоздна читать священные книги, потом записывать наставления епископам своей новой митрополии и те вопросы, которые требо- вали участия в их решении самого князя россов Аскольда. Оттого пробуждался поздно, когда солнце уже вовсю сияло над деревянным градом.

Однако сегодня было особое утро, туманное и тяжёлое. Сегодня он, глава Киевской митрополии Константинопольской Христовой церкви, вместе со своими епископами, мона- хами, священниками, дьяконами, певчими и почти всей обслугой покидал град, с которого так удачно началось наступление Святой Церкви, а значит, и Ромейской Империи, на непо- корных россов. Всё шло по слову Святейшего патриарха Фотия, которого Сирин уважал не только как главу церкви, но и учителя, обладавшего многими знаниями и некой необъясни- мой внутренней силой. Его мудрый план, приведенный в действие ещё при пленении сокру- шённых бурей россов, дал свои великолепные плоды… И вдруг этот дьявольский колдун, явившийся с севера, разом порушил все многолетние усилия Святой Церкви! Теперь вме- сто широкого наступления – унизительный отход. Нет больше митрополии! С великим тру- дом удалось договориться с новым князем о том, чтобы оставить в самом Киеве одного из шести епископов, двух священников и нескольких дьячков для обслуживания купцов-хри- стиан и тех немногих из местных, кто пожелал остаться в новой вере после водворения на престоле этого беловолосого колдуна. Но даже это – в обмен на такую же возможность для россов-язычников, ведущих торг в Константинополе, где у них был свой Русский двор близ монастыря Святого Маманта, поставить кумиры и поклоняться им…

Митрополит протянул для умывания руки над серебряным тазом, и монах полил в них из восточного кувшина. Затем помог облачиться в походную одежду. Вода помогла снять полусонное состояние, но полная бодрость не наступила. Хотя последние дни не было при- вычного труда, больше тяготили переживания из-за вторжения разгневанных киян в Грече- ский двор, где служители церкви сидели в страхе ожидания неминуемой расправы. Хорошо, удалось договориться с новым князем, красноречие, как всегда, не подвело, слава тебе, Гос- поди! – и митрополит, широко перекрестившись, стал читать утреннюю молитву.

      • Высокопреосвященнейший Владыка, повозка готова, охоронцы спрашивают, можно приступать к погрузке вещей? – учтиво спросил прислужник, когда митрополит закончил.

Сирин вышел во двор, где его встретил поклоном широкоплечий, но сильно исхудав- ший после ранения трапезит Дорасеос, который для всех, кроме самого митрополита, был теперь просто монах-охоронец. Сирин кивнул, и охоронец дал знак остальным монахам.

      • Что россы, не нападут на нас, пока будем ехать к пристани, как думаешь? – спросил митрополит охоронца.
      • Думаю, нет, Преосвященнейший, после твоего разговора с их князем вокруг нашего торгового двора стало спокойно, народ разошёлся, а для сопровождения нас к пристани при- были десять их конных воинов, – доложил новый охоронец.

Все купцы уже были готовы и ждали только прибытия свиты митрополита. Вчера ещё было солнечно и даже жарко, а сегодня сырой туман смешивался с густыми серыми тучами. Настроение у Дорасеоса, как и у самого митрополита, и большинства его свиты, было сквер- ное. Уже перегружена поклажа с воза, уже отвязывают крепкие верви, и лодейщики берут в руки шесты, чтобы оттолкнуться ими от деревянной пристани. И вдруг… произошло то, чего он боялся и одновременно желал больше всего на свете: в самый последний миг он увидел чудный стан, золотистые волосы и волшебные голубые очи своей Артемиды-Диво- оки! Он даже чуть рванулся в её сторону, но совладал с собой и, скосив очи, удостоверился, что никто из находящихся рядом не заметил этого. Вцепившись побелевшей от напряжения рукой в какую-то верёвочную снасть, воин лишь на мгновение встретился взглядом с Диво- окой, и все звуки происходящего вокруг исчезли. Он тут же отвёл взор, не в силах ответить на немой вопрос девы, но огромные синие очи, полные слёз, укоризны, нежности и тоски, продолжали стоять перед ним, куда бы он ни смотрел.

      • Эта молодая варварка так глядит на нашу лодью, что мне становится не по себе, не ведьма ли она, среди них, говорят, их немало… Кого она пришла провожать? – обронил один из лодейщиков другому.

Тайная нить между Дивоокой и Божедаром прервалась, и, приходя в себя, он услышал последние слова работника. Находясь в каком-то совершенно непонятном состоянии, трапе- зит опустился на деревянный настил и прикрыл очи, чтобы никто не заметил в них отраже- ния тех чувств, которые сейчас бурлили в нём.

Митрополит Сирин тоже глядел на удаляющийся берег, но видел не его, а то, как отдаляется надежда управлять этой необычайно богатой, обширной и по-варварски наив- ной страной. Его мысли снова вернулись к беловолосому князю-чародею, которому удалось перехватить бразды правления сим непокорным и простодушным народом: «Но ничего, у Империи и её церкви очень много способов достигать задуманного. Нынешний князь россов только отсрочил наши планы, мы вернёмся, обязательно вернёмся, и эта непокорная страна будет послушна нам, как и многие другие».

Сирин был умным и прозорливым человеком, но он не мог представить, что власть Константинопольской церкви над Русью отсрочена не на пять-десять лет, а почти на целое столетие.

Глава 13 Русские письмена

Ольг с Ефандой наводили порядок в княжеском тереме, повелев охоронцам вынести из светёлок и горниц всё лишнее, к чему был весьма пристрастен Скальд. Многочисленные сундуки и сундучки, лари и короба с драгоценностями, паволоками, восточными коврами, мехами, льняными и шёлковыми полотнищами, разная дорогая одежда и богато украшен- ное оружие, византийские иконы и книги греческого Священного Писания – чего только не наносили воины во двор терема.

      • Ларцы с украшениями переписать и в казну поместить, оружие в оружейную, иконы и книги христианские сжечь, остальное пусть люди возьмут, кому что необходимо. Слыхал, потерпели в прошлое лето многие кияне от пожара, потому им всё это кстати будет, – кивнул Ольг на кучу всяческого скарба, вынесенного из многочисленных помещений.
      • Гляди, княже, а сия книга вроде не греческая, хоть и с крестом! – молвил один из охоронцев, с трудом таща богато обрамлённые кожи.
      • Покажи волхву Велесдару, что он скажет.

Молодой волхв поглядел на книгу, полистал страницы и молвил:

      • У местных волхвов спросить надобно. Не ведаю я, но сердцем чую, что непростая сия книга.
      • А вот ещё находка, на христианскую и на княжескую не похожа, простой амулет какой-то, может, случайно в Аскольдовы вещи попал? – Воин показал медную позеленев- шую пластинку с каким-то изображением.
      • Ну-ка, покажи! – Велесдар взял амулет, потёр его концом шерстяного пояса, и взору предстал восьмилучёвый коловрат. – Солнце, наше солнце! – радостно произнёс волхв. – Сие точно Аскольду не принадлежит. Дозволь взять, княже?

Ольг не стал возражать против того, чтобы родичи и сотоварищи бывшего певца Асов и недавнего князя града Киева погребли его по своим христианским обрядам. Похоронен он был в Угорском урочище, где располагался стан угров при их переселении на Карпаты. Аскольд был в хороших отношениях с их князем Алмошем. В сём месте и обрёл наконец вечный покой неугомонный Скальд, и над его могилой впоследствии киевские христиане поставили небольшую деревянную церковь имени Святого Николая.

Стали возвращаться изгнанные Скальдом и византийскими епископами волхвы.

Новгородский, а ныне и киевский князь Ольг тем временем сбирал старост и тиунов и рядил с ними, как далее жить граду, что вперворядь сделать, а что поближе к зиме. Вер- шили суд княжеский – замеченных в грабежах, убийствах и прочих злодействах сотовари- щей Скальда казнили, остальных, кто повинился, простили, а кого изгнали из града навсегда, чтоб бродили они по чужим местам и помнили, сколь тяжек поступок, супротив Рода свер- шённый. Большая же часть воинов и охоронцев, кто не замечен был в грабежах и насиль- ствах, принесли клятву на верность князю и влились в его дружину.

      • Княже, тут хазарские купцы просят принять их, рекут, что желают выразить почтение новому князю, дары принесли, – доложил теремной охоронец, когда Олег возвернулся.

В гридницу гуськом вошли, негромко переговариваясь на арамейском, шестеро купцов в дорогой одежде с жидкими бородами и небольшими шапочками на лысоватых головах. На самом старшем была круглая невысокая каракулевая шапка, несмотря на жаркий день. Купцы, повинуясь жесту князя, уселись на широкой дубовой лаве у стенки.

      • С чем пожаловали, почтенные купцы, жалобы какие на людей моих аль притеснение в торговле вас заставили ко мне обратиться? – неторопливо и веско обратился князь к посе- тителям.
      • Нет, князь князей, мы не затем пришли, чтобы высказывать мелкие жалобы, хотя нас, людей Авраама, таки каждый обидеть норовит, но мы сегодня не об этом. Мы пришли, чтобы выразить великую нашу радость тем, что отныне киевский стол занят столь достойным и мудрым, столь почтенным и уважаемым средь многих народов владыкой! – проговорил тот, что в каракулевой круглой шапке.
      • Дозволь, Великий князь Ольг, в знак нашего почтения, – подхватил его речь невысо- кий пожилой купец с наполовину седой бородой, – преподнести тебе наш скромный дар, этот перстень и пояс, сработанные лучшими мастерами Востока.
      • Благодарю за дары, – молвил Ольг, чувствуя, что не только за этим пришли гости из Хазарии.
      • Мы хотим ещё раз выразить своё глубокое уважение к славному владетелю земель Северной и Киевской Руси и готовы служить ему в улаживании любых, может, даже очень сложных вопросов, которые могут возникнуть, особенно между Хазарией и Русью, – произ- нёс на прощание, когда гости уже встали с лавок, тот, что в каракулевой шапке.

А седоватый добавил:

      • Любое противоречие между людьми или странами можно решить, умные люди все- гда договорятся.

«Купцы-то не простые, коли решать вопросы между Хазарией и Русью берутся», – отметил про себя князь, когда гости потянулись гуськом к выходу.

После разговора осталось у князя некое двойственное впечатление, а он сего не любил, потому призвал ободритского волхва:

      • Ты языками разными владеешь, Велесдар, и о всяких народах можешь рассказать…
      • Так, княже, меня учитель волхв Ведамир намеренно отправлял в Волин-град, чтобы я языки и обычаи постигал, кто во что верит и каким богам поклоняется, ведь в этом сущность всякого народа выражается. Отец Ведамир рёк, что своё более разуметь и ценить науча- ешься, коли с иным сопоставить можешь.
      • Мудрый был человек волхв Ведамир, и мне он помог в постижении пути земного, – вспомнил Ольг. – А скажи, брат, жидовины что за народ по сути своей, как ты речёшь, по вере и обычаям, тебе ведь небось и с ними пришлось встречаться?
      • А как же, Волин – град великий, торговый, а какая же торговля без жидовинов? Я даже с одним из их раввинов в дружбе некоторой пребывал. Разные и среди них есть люди, но в основном хитры, скаредны и других людей не любят. А уж те, кто во главе стоят, и самих жидовинов своих не любят и готовы ими жертвовать для целей своих, нимало о том не жалея.
      • А крепка ли у них связь с Навью? – спросил князь.
      • О связи той, о своей тайной науке взаимодействия с Навью, Каббалой именуемой, говорят много и с видом таинственным. Но по правде, как и многое в их вере, переняли они от других народов, более древних, и смысл тех ритуалов сами мало разумеют, потому как по сути своей они люди Яви. Нам же ведомо, что мир Яви истекает из Нави по законам Прави, а отдельно нет тех миров, а потому невозможно понять сего движения, разумея одну лишь Явь. Оттого вначале у них добре получается добиваться успеха, денег и богатств скопить множество. Беда в том, что меры они не разумеют, и всё готовы обратить в золото, и всем пожертвовать ради него. А потом всё это в свою противоположность обращается и начинают их бить, изгонять и преследовать. Они же, не разумея причин, снова ожесточаются, мысля, что беда в других народах, и всё повторяется.
      • Ты пробовал сие пояснить тому раввину? – спросил Ольг.
      • Может, по молодости у меня не хватило мудрых слов, а может, людям Яви столь трудно разуметь людей Прави, но я не смог убедить его в причинах бед его народа, – со вздохом молвил Велесдар.
      • Коли так, то всякое государство, которым они управлять начинают, ждёт разложение и распад, – заключил князь. Потом, подумав немного, добавил: – Знать, Хазарии недолго осталось, коли жидовины её вопросы государственные решать берутся…
      • Так они не только берутся, они их по-своему и решают, – заметил волхв. – Сварга ненужных не рождает, всякий малый иль великий народ для своего создан. Да ведь не каж- дый назначение своё разумеет. Добрым мечом врага разить хорошо, а резьбу по дереву им не сотворить и сапоги не сшить, тут резец да шило сподручнее. Так и с народами разными, каждому своё в мире явском делать надлежит. А как берётся человек или целый народ за несвойственное ему дело, то беда и ему, и всем, кто с ним рядом. Скажем, купцов сих тоже коли по назначению использовать, то будет толк, но следить надо зорко, чтоб они тобой пра- вить не начали, как когда-то теми же хазарскими Буланом и потомком его Обадией. Взяли они власть при помощи денег и наущений жидовинов и оглянуться не успели, как сами, вме- сте с Хазарией, в рабстве у тех жидовинов оказались. Купец только Явь зрит, а что повлекут его деяния в Нави и как они в той же Яви по конам Прави далее отзовутся, сего он не ведает. Вот беда-то в чём, княже. Оттого купец, будь он из хазар, русов, жидовинов или франков, должен купцом оставаться – и ему благо, и Роду. А править народом должны мудрые и не сребролюбивые, из волхвов либо воинов.
      • Добро, Велесдар. Пойдём-ка продолжим беседу с нашими темниками да изведыва- телями.

Они вышли на широкий княжеский двор, где под навесом уже собрались воинские начальники.

      • Что в граде народ речёт, о нас как мыслит? – спросил князь, обратив взор на старшего изведывателя.
      • Да как бы затаились кияне, – по обыкновению неторопливо отвечал основательный Мишата. – Большинство рады, конечно, что от насильно крестившего их Аскольда избави- лись, но и нас весьма опасаются. Скальд ведь столько лет твердил всем, что послан на Киев- щину самим Рюриком и всё творит волей его, а коли кто супротив станет, так явится сам безжалостный новгородский князь с железными воями, коим слово «пощада» неведомо. А тут как раз мы и явились, да ещё и Скальда одним махом прикончили.
      • Ничего, вои наши себя с киянами достойно ведут, утрясётся всё, поймут, что лгал им Певец, – подал голос темник Бобрец.
      • Мы за порядком в граде крепко следим, всё будет добре, привыкнут, – согласно кив- нул темник варяжской дружины Фарлаф.
      • Верю тебе, Фарлаф, как отцу твоему Свену верил, ты службу воинскую добре знаешь. А ты, отче Велесдар, познакомился уже с волхвами киевскими, что они рекут? – обратился князь к ободритскому волхву.
      • За то, что от ярма веры чужинской помог избавиться, тебе, княже, кияне благодарны. Да, не просто всё в Киеве. – Волхв помолчал, собираясь с мыслями. – Верно Мишата рёк про то, как умело лживыми речами одурманил киян Певец и убедил их, что кровожадный варяг Рюрик страшнее злых хазар. Да не только в сей лжи дело, – с тяжким вздохом про- должал Велесдар. – Помните волхва Хорыгу, что был против призвания Рарога с воями на Новгородчину и ушёл в Киев?
      • Знали мы его, – отвечал Мишата, – только Рарога он так и не узрел, потому как ушёл с Новгородчины ещё до прихода туда князя ободритского.
      • Так вот, братья и княже, тот молодой посланец от киевских волхвов, именем Дубок, что приехал в Нов-град помощи просить, как раз и был учеником Хорыги. Чуя гибель свою,

древние пергаменты и дощки старый кудесник с потворником своим схоронили в надёжном месте. На днях мы тот клад бесценный с Дубком в Киев перевезли, – молвил Велесдар.

      • А отчего отец Хорыга был против нашего прихода? – спросил, хмурясь, Ольг.
      • Прежде всего он считал, что народом должно править Вече, которое избирает князя только в часы войны. И тем более был против призвания князей со стороны, хоть и родствен- ных кровей.
      • Всему свой срок и своё место, – задумчиво молвил Ольг. – И Вече хорошо, когда оно народу во благо, и власть княжеская. В Северной Словении до прихода князя Рарога с братьями было Вече, да что толку? Перессорились народы меж собой, – чудь, весь, сло- вены, русы, кривичи, – каждый себя лепше иных мнил. Кровью и разорением стали вопросы решать, а не мудрым словом. А как укрепили рарожичи власть княжескую, так и Вече стало всей Новгородчине служить, а не какому-то одному роду-племени. Ладогу и иные грады отстроили лепше прежних, и торговля веселее пошла, и нурманским разбойникам руки уко- ротили, – заметил князь.
      • Ведомо мне также, – продолжил Велесдар, – что происходил горячий, как полуденное солнце, отец Хорыга из тех родов, что более двух сотен лет тому пришли в наши северные края из Сурожской Руси, которую пришлось покинуть под натиском греков. Ослабела Русь Сурожская от богатств многих, от роскоши её храмов, которые стали для алчных на злато и серебро хазар да ромеев добычей желанной. С того горького опыта хранили роды, вышедшие из Полуденной Руси, неприятие чрезмерной роскоши, полагая, что в богатстве излишнем кроется причина всех наших зол. А в Варяжской Руси он как раз и узрел роскошь храмов и жилищ, как и рабский труд, что, по мнению Хорыги, стало подтачивать её могущество, как прежде в Руси Сурожской. Оттого и не мог воспринять Хорыга князей из Варяжской Руси, никак не мог.
      • Погоди, Велесдар, так ведь вы, ободриты, из которых и род рарожичей происходит, исстари Дубам в рощах священных молились, помня о таком же уроке, когда ваши предки вынуждены были уйти на берега моря Варяжского с Дуная синего, – вскинул брови Ольг.
      • Сие верно, только на остров Руян, в блистающий великолепием храм Свентовида щедрые в золоте и драгоценностях подношения после удачных походов морских делали, как и все тамошние племена русско-варяжские, – уточнил молодой волхв, бросив быстрый взгляд в сторону Руяра, который тоже заинтересованно слушал разговор князя с волхвом. – Ведь для нас, как и прежде, Руян есть сердце духовное, и плату ежегодную в триста священ- ных гривен храму Свентовида мы платим от Нов-града ради мира со всеми нашими племе- нами поморскими.

Ольг согласно кивнул, опять вспомнив, что именно на Руяне в праздник Свентовида князь Рарог назначил его воеводой.

      • С тех пор как Северная Словения стала платить триста священных гривен храму Свентовида, она истинно мир обрела, более лютичи и другие племена варяжские не хажи- вают с разбоем на наши земли, – заметил князь, – а, напротив, помощь оказывают – в дру- жине нашей служат, а если надобно, и воев, и коней, сколько потребуется, дадут.
      • Верно, княже, – ответил Велесдар. – Только для большинства киян все бодричи, вагры, лютичи, руянцы и прочие суть варяги, кои за плату могут наняться служить кому угодно, хоть тем же ромеям, хоть германцам, в чьих войсках они состоят. Но не только из- за этого был против нашего прихода отец Хорыга. У сурожцев, живших на жарком полудне, не было в обычаях кровавых жертвоприношений богам, а только плоды, злаки, овощи, мёд, сброженный на солнце, и прочие подношения «от трудов своих». А вот севернее, в том же Киеве, и агнца в жертву приносят, и петухов, и овнов, и быков. Про наши же совсем полу- ночные края и речи нет, там в лютую долгую зиму без дичи, мяса и жира не выжить, без шкур тёплых человек замёрзнет в тайге или на морских просторах. Вот и дают богам в бла-

годарность то, без чего не обойтись. А про то, что некоторые племена варяжские переняли у нурман человеческие жертвоприношения из числа пленённых врагов, особенно христиан, то вам лепше, нежели мне, ведомо.

Над широким столом под навесом нависла неловкая тишина, лишь изредка вольный ветерок касался суровых ликов воинов своей лёгкой прохладной дланью.

      • Выходит, отец Хорыга дважды пострадал от Скальда, – с болью вымолвил Мишата. – От лжи его чёрной и от руки разбойничьей. Будь он трижды проклят за дела свои мерзкие! А отцу Хорыге светлая память! Добре, что волхвы киевские надёжно схоронили сии грамоты. А где сей потворник, – вспомнил Мишата, – он ведь с нами из самого Нов-града шёл, а не признался, что ученик Хорыги…
      • Смущается он, речёт, не по чину ему перед столь именитым собранием речь держать. Передаёт благодарность, что мы пришли, а то бы епископы византийские много чего сожгли и уничтожили.
      • Если бы мы не пришли, то не только свитки да доски сгорели бы, а и всю Русь Киев- скую и не только Киевскую окрестили бы хитрые греки, как с Болгарией Дунайской они сделали, – ответил задумчиво Ольг, глядя куда-то пред собой. – Тогда потеряла бы Киевщина волю свою и обернулась рабой византийской. Даже права суд вершить они князя Киевского и всех потомков его лишили, а кто суд вершит, тот и хозяин. Значит, хозяином сих земель стала бы Византия, а князья принялись бы в борьбе за власть друг дружку резать да убивать, как византийцы своих императоров, где сын отца, брат брата, жена мужа изводят, кто мечом, кто ядом, сплетая непрерывно заговоры и ложь плодя, как рыба икру в реке, числом немереным.
      • Как добре, что сии пастыри греческие со своими приспешниками и всем чёрным воинством Киев покинули! – воскликнул Мишата. – Они-то уже и митрополию свою церков- ную в Киеве учинили, и митрополита прислали. А что значит «митрополия» на греческом?
      • Матер полис – значит «мать городов». Вообще-то «полис» по-гречески – это «боль- шой», подозреваю, что от нашего «поле», а потом уже оно у них приобрело значение

«город», – заметил Скоморох, который отличался не только быстротой мысли и слова, но и способностью к языкам. – Выходит, град Киев мыслили они сделать главным престолом их церковной власти, чтобы все остальные грады русские во главе с епископами Сирину, как главе сей митрополии, подчинялись.

      • Что ж, быть Киеву матерью городов русских, – веско молвил князь, продолжая пре- бывать в задумчивости, – только не греческой церкви, а Руси Великой, на многие времена!
      • Так что ж теперь делать, по-твоему, Велесдар, чтоб доверие волхвов и люда киевского обрести? – обратился к волхву Мишата.
      • Вперворядь порушенное Аскольдом капище Киевское восстановить надобно, – отве- тил молодой волхв.
      • Быть по тому, бери всё, что нужно, и принимайся за дело, – согласно кивнул князь.
      • Мыслю, княже, что сами волхвы киевские должны во главе быть, а я, как пришлый человек, буду у них в помощниках, – молвил Велесдар.

Волхв Живодар пришёл к Велесдару посмотреть на привезённые из схрона доски с чаровными знаками, берестяные да пергаментные свитки отца Хорыги, которые уже были разложены на большом дубовом столе. Беседуя между собой, волхвы заботливо оглядывали бесценные рукописи; те, что нуждались в починке или переписывании, сразу откладывали. Велесдар, взяв в руки деревянную книгу, на миг задумался, словно что-то припоминая.

      • Скажи, отче, – обратился он к Живодару, – откуда пришли сии письмена? Я, как ни странно, подобные видел у купцов из далёкой Индики…
      • Это письмена отца Ория, – ответствовал волхв. – Когда наши пращуры ещё жили за морем в святом Семиречье, боги даровали им сии письмена. А когда пришли пращуры в

полуденные земли, основали солнечные города Хорсунь и Сурожь и принесли божественные знаки с собой. Отец Хорыга был из земли Сурожской и письмена орийские ведал, ими и писания вёл.

      • Погоди, я сейчас! – воскликнул Велесдар и поспешно вышел. Спустя некоторое время он вернулся.
      • А что ты скажешь про сии письмена? – спросил он, кладя перед волхвом толстую кожаную книгу с крестом.

Живодар открыл её, пробежал глазами.

      • Что за чудеса? Тоже орийские знаки, только с добавлением греческих. А деяния и молитвы тут христианские. Откуда книга сия? И кто перевёл её с греческого?
      • У Аскольда была, в молитвенной комнате. Говорят, сам патриарх византийский с императором её Певцу подарили для крещения киян.
      • Погоди-погоди, для крещения? Я слышал от стариков, что когда-то новгородский князь Бравлин воевал с греками, потом заключил с ними мир в Хорсуни, и они уговорили его окреститься, якобы он вдруг разболелся глазами, а христианские молитвы его вылечили. Так вот, епископ у них был из русов, Иваном звали, вроде он и перевёл греческие писа- ния. Только буквы греческие добавил, может, он, а может, кто-то другой. Вот у отца Хорыги чистое письмо Сурожской Руси, а в Аскольдовом Евангелии огреченное.
      • А зачем греческие буквы понадобились?
      • Всё дело в том, как точнее передать на письме звуки, в том числе и чужие. Вот в нашем языке нет буквы «ф», а в греческом она есть, значит, переводчик добавил греческую

«фиту» и некоторые другие. А в греческом нет таких букв, как «живот», «буки», «дзело»,

«ци», «червь», «ша», «щта», надо же их как-то записать на греческом или каком-то дру- гом? Вот и переходят некоторые знаки одних народов к другим, тем паче что греческие и русско-орийские буквы схожи, в отличие от северной руницы или хорватско-моравской гла- голицы. Не говоря уже об арабских, жидовских или синьских загогулинах, какими купцы пишут.

      • Я вот о чём мыслю, отче: надобно знаки к какому-то единому, наиболее удобному для всех написанию свести и им обучать наших людей. С князем посоветоваться надобно…
      • Здесь люди более к своим письменам привычны, называемым русскими, орийскими, ну или Ивановыми, уж коли на то пошло… И грекам знаки сии понятны, не зря митропо- лит Сирин по ним людей наших учил. Придётся нам, брат Велесдар, сей труд продолжить, только, понятное дело, не христианским молитвам народ учить, а Ведам нашим, из самой древности Орийской живым родником бьющим. Так что книгу сию ты не зря сберёг, она нам понадобится!
      • Отче Живодар, дозволь потворнику Дубку помочь мне в сих книгах разобраться, что тут самим Хорыгой писано, а что древнее есть письмо с ветхих дощек и свитков. К тому же Дубок ведает местные травы, кои для сбережения добавлять надобно.
      • Отчего ж, дело доброе, благое, для потомков наших весьма значимое. Пущай с тобой Дубок сим важным трудом и займётся, – одобрительно кивнул седой главою киевский жрец, довольный тем, что прибывший с самим князем Ольгом молодой волхв испросил его соиз- воления. Перелистывая кожаные листы Аскольдова Евангелия, Живодар с интересом огля- дывал их, иногда вчитываясь в строки, писанные червлёными красками. Дойдя до конца и уже собираясь закрыть книгу, старый волхв вдруг узрел лежащий между листами бронзовый амулет в виде русского солнца.
      • Откуда это у тебя? – разом меняясь в лике, вопросил Живодар, бережно кладя на узловатую ладонь солнечный знак.
      • Среди вещей Аскольдовых был, а что, он тебе знаком?
      • Се волховской знак отца Хорыги, – негромко, но несколько взволнованно ответил старый волхв.
      • Так… может, передать его Дубку, он по праву должен владеть им… это ведь память о наставнике… – тоже заволновавшись, молвил Велесдар.
      • Нет, он его не примет, ведь Дубок потворник только, а знак волховской… – Старый кудесник прикрыл очи и, держа коловрат на раскрытой шуйской длани, провёл над ним дес- ницей несколько раз и тихо добавил: – А знак-то уже надевал кто-то, не волховского звания… видать, мнил, что это просто оберег, вроде амулета восточного… – Живодар помедлил ещё, будто вглядываясь во что-то незримое, и заключил неожиданно: – Только человека того уже нет в явском мире… – Старый волхв взял одну из мягких тряпиц, пропахших травами, в кото- рую ранее был завёрнут свиток, осторожно, будто нечто живое, поместил в неё волховской знак отца Хорыги и спрятал в свою небольшую поясную суму. – Скоро повзрослел Дубок после гибели учителя, – задумчиво молвил он. – Многому обучил его отец Хорыга, главное, что сила его телесная не в противоречии с волховским умением, такое редко встречается.
      • Верно, отче, и в костоправстве силён Дубок, – согласно кивнул Велесдар. – Когда мы за книгами ездили, то нам с ним в мовнице Хорыгиной пришлось лечёбой вначале заняться и только после того за книгами к схрону отправиться.
      • Ну, тогда выходит, что я верно решил, – думая о чём-то своём, проговорил Живодар и, распрощавшись, ушёл.

Так начался совместный кропотливый труд над древними письменами молодого обод- ритского волхва Велесдара и потворника Дубка, перешедший со временем в крепкую дружбу.

А через солнечный месяц на новом капище, отстроенном на Перуновой горе, потвор- ник Дубок был торжественно принят в волховское братство и получил имя Могун, в знак силы его волховской и могучего веданья прошлого и грядущего. Проведя обряд посвящения, старый волхв Живодар надел на крепкую шею нового волхва старый бронзовый знак Хорса, что некогда носил его наставник.

      • Сие делаю я по воле учителя твоего, отца Хорыги, который мне во сне вещем явился, дабы всё, чему он тебя учил, и новое, что ещё познаешь, накрепко в тебе пребывало во благо служения люду нашему и до часа означенного, когда порешишь сии знания бессмертные своему ученику передать.

Первым к новоиспечённому волхву подошёл Велесдар, с которым Дубок-Могун уже крепко сдружился, он обнял друга и тихо пожелал добрых и памятных для людей дел на трудной волховской стезе. Вторым человеком, который поздравил нового волхва… оказался Руяр, бывший воин храма Свентовида со священного для северных и западных славян ост- рова Руян.

      • Твой учитель, как помнится мне, был против великолепия и роскоши храма Арконы, а я, его служитель, сегодня здесь, на Киевской земле, понимаю и его, и своих учителей из храма Свентовида. Я воин с душой волхва, а ты волхв с телом воина, оттого мы поймём друг друга, я рад за тебя и ведаю, быть тебе великим волхвом во славу Руси Великой!

Часть вторая Походы вещего Олега

Глава 1 Возвращение

Лета 6389 (881), Константинополь

Едва войдя в келью и увидев своего напарника, Евстафий несколько растерялся, но уже в следующий миг воскликнул с видимым ликованием и радостью:

      • Брат мой, ты жив?!! – и тут же полез обниматься.
      • Ты предал меня, Устойчивый! – отчего-то по-росски, с жёстким нажимом в голосе произнёс Божедар, освобождаясь из объятий сотоварища. – Ты бросил меня умирать, а сам сбежал. Если бы не помощь… то я бы просто истёк кровью, и так уже был на берегу Стикса, ожидая лодью Харона…
      • Чья помощь? А ну-ка, подробнее, надеюсь, ты всё расскажешь Панфилосу, кто тебя подобрал и что ты наболтал тем, кто тебя выхаживал, о нашей службе? Говори же, говори, брат, отчего-то ты вдруг не о Христе вспомнил, а о Хароне и Стиксе. Так-так! Постой, я понял! – засиял вдруг лучезарно-иезуитской улыбкой Евстафий. – Это влияние языческой ведьмы, за которой ты ухлёстывал! Может, поведаешь о ней Панфилосу да ещё о том, как бесовским способом ходил по раскалённым углям, на коих впору жарить мясо?
      • Но ты же сам меня подтолкнул, сказал, что иначе нас раскроют люди римского легата! – воскликнул возмущённый атлет.
      • И вообще, – будто не слыша его возгласа, продолжал полнотелый, – где ты был так долго и как оказался вдруг в окружении митрополита Сирина, ты ведь не должен был рас- крывать себя… – Голос напарника стал зловещим и совсем тихим. Он говорил на языке рос- сов, которым владел великолепно, но теперь напарник без труда понимал его, сказалось дол- гое общение с Дивоокой и её семьёй, а также с киевскими купцами.

Забытый уже холодок, который возник ещё тогда, в конце их разговора после хождения по углям в Купальскую ночь, снова пронзил всё тело Дорасеоса. Сам собой всплыл послед- ний напарник Устойчивого, Ксантиппий, который то ли от верноподданности своей, то ли желая просто заработать, написал Панфилосу донос на какие-то крамольные речи Евстафия, произнесённые во время их пребывания в Болгарии. Тогда началось разбирательство, и… несчастный Ксантиппий был обвинён в измене Святой церкви. Он исчез неведомо куда, а Евстафий получил премию за разоблачение предателя и был назначен старшим их неболь- шой группы.

Дорасеос вмиг остыл, его могучие рамена опали, он уселся на своё ложе, не в силах произнести ни слова. Ведь в самом деле не только дальнейшая служба, но и сама жизнь его зависит сейчас от этого изворотливого, как змея, человека – как он скажет сегодня здесь, в Константинополе, так с ним, тайным церковным трапезитом Дорасеосом, и поступят.

Поняв, что его противник повержен и раздавлен, Евстафий вмиг сменил тон и совер- шенно мягким и даже благожелательно-заботливым голосом, похлопав сотоварища по плечу, молвил:

      • Я, когда уносил ноги из Киева, в самом деле не знал, что ты остался жив, потому и взял твои сбережения, причём исключительно с целью сохранить их и передать твоей семье, но по дороге меня ограбили проклятые кочевники, я едва остался жив…
      • У меня нет семьи, и ты об этом знал, – уже почти равнодушно ответил напарник на греческом.
      • Брат мой, говори лучше на языке россов, насколько я заметил, ты в нём преуспел, наверное, была богатая практика, – уколол полнотелый. – Здесь уши могут иметь и стены, но мало кто владеет сим варварским языком. Я знаю, ты горяч, и потому совершенно на тебя не в обиде, даже могу замолвить перед Панфилосом слово о твоём геройском поведении во вражеском стане, ты получишь отдых и хорошую плату для поправки здоровья и, надеюсь, справедливо поделишься со мной, ведь правда? – Голос его был вкрадчив, но ощущалось железо, завёрнутое в мягкие покрова.

Божедар молча кивнул, хорошо понимая, что другого выхода у него просто нет. Холод опасности не исчез, а только чуть отдалился, и будет теперь сопровождать его всегда, пока рядом Евстафий.

Начальник тайной церковной стражи выслушал доклад Дорасеоса, задал ему несколько вопросов. Устойчивый, как старший, стоял рядом. Трапезиты хорошо знали манеру своего начальника, когда Панфилос, слушая и задавая вопросы, глядел куда-то в сто- рону, а потом вдруг бросал молниеносный, проникающий в самые мысли холодный взгляд, буквально пригвождая им на некоторое время, как лягушку ножом к дереву, так же неожи- данно отводил очи и снова слушал и задавал вопросы. Так могло повториться два-три раза за всю беседу, но если Панфилосу что-то не нравилось, то и чаще. Вот и сейчас начальник уже в третий раз метнул клинок своего пронзительного взора. При всей своей тренированности трапезиты чувствовали себя под этими взглядами-клинками неуютно. Наконец Панфилос отошёл от своих тайных воинов и, повернувшись к забранному восточной решёткой окну, огласил:

      • Борьба с варварами, особенно после коварного убийства верного нашей церкви князя Аскольда-Николаоса, не обещает быть скорой, а лёгкой она никогда и не была. Значит, Свя- той церкви понадобится больше тайных воинов, которые знают их нравы. Ты, Евстафий, хорошо знаешь их язык и повадки, но с твоей внешностью сойти за росса трудно, а вот Дорасеос похож на них, но речь его ещё далека от совершенства. Поэтому отправитесь зав- тра в обитель Святого Маманта, там станете делиться с молодыми трапезитами своим опы- том. У митрополита Сирина с новым князем россов достигнут договор, подтверждённый императором Василием, о предоставлении киевским купцам на время их торга в Констан- тинополе казарм, что находятся в летней императорской резиденции близ монастыря Свя- того Маманта. Зимой в этих казармах обитают воины-скифы, или, как они себя называют, варяги-русь, которые несут службу в императорской гвардии, а летом воины находятся в походах и казармы пустуют. Митрополит и князь россов договорились о том, что в их Киеве на нашем торговом дворе будет построена христианская церковь, а в нашей летней резиден- ции варвары сделают своё капище, в котором нуждаются их купцы и те воины-варяги, кото- рые остались язычниками. Все их люди должны находиться под нашим неусыпным бдением. Монахи, которых вы будете обучать, должны овладеть языком россов, самых способных отберёте для дальнейшего обучения. Будете рассказывать послушникам об обычаях север- ных скифов, их богах, праздниках, об их оружии и способах боя. У вас обоих бесценный опыт пребывания во вражеском стане, поделитесь им сполна. За каждое слово, сказанное на другом языке, наказывайте, одежда и имена тоже должны быть как у россов. Вы меня поняли, Божедар и Устойчивый? – негромко, но твердо спросил Панфилос.
      • Да, Святейший, мы уразумели, но Божедар ещё слаб после ранения, да и я на обрат- ном пути претерпел от разбойников, если бы для отдыха… – на правах старшего начал Устой- чивый.
      • В монастыре и отдохнёте, – прервал полнотелого начальник и перевёл взгляд на златовласого. – За верное служение делу церкви, по ходатайству митрополита Сирина, за защиту наших людей от местных варваров в Киеве и для восстановления здоровья раб божий Дорасеос премируется денежной выплатой. Получишь у дохиарха, – закончил Панфилос и повернулся к трапезитам спиной, давая понять, что они свободны.

Десять монахов под началом Устойчивого и Божедара жили в отдельной части мона- стыря, отгороженной каменной изгородью выше человеческого роста. В изгороди была калитка из плотных досок, через которую можно было пройти в другую часть монастырского двора, но монахи пользовались этой калиткой только для посещения трапезной монастыря и присутствия на утренней и вечерней молитвах. В этих случаях они набрасывали на себя монашеское одеяние. С разрешения преподавателей они могли выходить за пределы оби- тели. В одеянии северных варваров часто бывали на Торговом дворе, где прислушивались к разговорам купцов и их работников, прибывших из Руси, а вечером после ужина рассказы- вали Устойчивому и Божедару о том, что удалось узнать.

Дорасеос, как и подобает тайному служителю, был спокоен и внимателен, однако каж- дый день после возвращения из Киева теперь тянулся необычайно долго. Не признаваясь себе в горячем желании снова увидеть несравненную богиню Дивооку-Артемиду, он не поз- волял себе беседовать с ней даже в своём воображении, зная, что это опасно и в те мгно- вения, когда, кажется, тебя никто не видит и не слышит. Чтобы запретный образ не заполо- нил мысли, он старался изо всех сил: был строг с учениками и сам прилежен в обучении. Однако время не шло, а тянулось до гнусности, до пыточной медлительности долго, – про- ходили недели и месяцы, нестерпимые, как жажда в полуденный зной, а его никуда не посы- лали. Как-то Устойчивый и ещё трое учеников были вызваны к Панфилосу и вскоре поки- нули обитель. Божедар не спрашивал Устойчивого ни о чём, так издавна было заведено в их ремесле, но каким-то обострённым чутьём понял, что они отправляются ТУДА. Ему было почти физически больно, но он не проронил ни слова.

Лета 6390 (882), Киев

Помощник начальника теремной стражи прошёл к князю и что-то негромко молвил, склонившись так, чтобы не слышали остальные, сидевшие за широким дубовым столом. Ольг, занятый разговором с темниками, сначала согласно кивнул на слова охоронца, а потом с удивлением обернулся к нему:

      • Как ты сказал, чей сын?

Сидевшие за столом смолкли и, вслед за Ольгом, повернули голову к вошедшему охо- ронцу.

      • Твой, княже… – повторил помощник начальника теремной стражи, замявшись под пристальными взорами. – Так он сам речёт…

В нависшей тишине Ольг поглядел на столешницу перед собой, потом окинул своих военачальников не пронзительным, как обычно, а словно бы вопрошающим взором. Тем- ники впервые узрели всегда собранного князя несколько растерянным.

Младший сын Велины был плодом её любви и мести непокорному воеводе Ольгу. Она не была уверена, что зачала именно от него в ту единственную их горячую, как пожарище, ночь. Но так хотелось верить, особенно когда прознала, что Ольг-таки стал князем. Кто ведал тогда, в далёкой юности, что этот простак и бессребреник Ольг, глядевший на неё,

Велину, очарованным взором, займёт Новгородский трон, а её отринет? Всё случилось, как она хотела и страстно мечтала, но… без неё! От этого и вовсе худо становилось на душе, хотелось выть от злобы и бессилия. А он ещё, словно в отместку ей, даже не женился, хотя не пастор и обета безбрачия не давал. Она так стремилась стать княгиней, что вышла за Вадима, а потом подталкивала мужа к мысли, что трон Гостомысла должен быть непременно его, а не этого разбойника-лиходея из Вагрии Рарога. После гибели своего мужа Вадима Храброго она пыталась отравить Рарога, чтобы Ольг стал князем и женился на ней. Но… всё оберну- лось иначе. Ольг со своей сестрицей, проклятой лесной колдуньей Ефандой, спасли нена- вистного Рарога, а её отправили в ссылку в Изборск, к родителям. Конечно, она не бедство- вала, отец, богатый купец, после гибели Вадима прихватил всё его имущество, но никакие блага телесные не дают покоя душевного. Может, даже, коли б жила в нужде и ежедневно была занята трудом, чтобы прокормить себя и двух детей, было бы легче позабыть обиды… А так, в тёплом кубле и достатке, она вскармливала и холила свою будущую расплату и месть.

Вся боль, вся несостоявшаяся любовь и безмерная обида изливались на младшего сына, намеренно названного Олегом, хотя крещён он был Александром.

Она по-своему любила его, заботливо пестовала, находила ему лучших учителей, как в деле воинском, так и в языках, науках разных, счёте и письме.

Старший сын Велины, Андрей, ревниво относился к такой заботе матери о младшем брате, считая себя обделённым материнской любовью, и часто между погодками вспыхивали свары, переходящие порой в жестокую драку с шишками, синяками и разбитыми носами.

Впервые о том, что он не сын Вадима, Олег узнал от брата, который случайно подслу- шал разговор деда и бабки. Лет тогда ему было двенадцать, он крепко обиделся и поколотил брата. Мать первый раз убедила его, что это неправда, что Андрей не так понял бабушку и деда, что это он просто назло придумал и отец у них один – Вадим Хоробрый, внук самого князя Гостомысла, а они, стало быть, его правнуки и оба княжеской крови, а потому более драться меж собою не должны. После того Олег стал прислушиваться к тайным разговорам, желая сам разобраться, что в тех речах правда, а что ложь. Потому, когда в один из ярых весенних дней мать наедине завела разговор о том, что отец его всё-таки не Вадим Хоро- брый, а сам Ольг, князь Новгородской, а теперь и Киевской Руси, он не удивился и воспринял слова матери молча. Она долго рекла про то, как несправедливо поступил воевода, бросив её, несчастную, с детьми, жаловалась, что он её не желает знать и вестей никаких за эти годы не подал. Однако сына своего он, как отец, обязан воспринять и заботиться о нём, ибо не место княжичу прозябать в дыре изборской. Мать плакала и жаловалась, но Олега-младшего отчего-то это мало тронуло, поскольку он привык к её постоянным сетованиям. Кто знает, чем бы всё закончилось и когда, ежели б не случай.

В тот день у Олега был добрый настрой, он ощущал себя как-то особо бодро. Когда погнали на реку купать коней, он в запальчивой скачке обогнал Андрея, отчего тот разо- злился и спихнул Олега в воду. Олег не только был годом младше, но и телом пошёл в мать – гибок и невысок ростом, а Андрей, напротив, был по-отцовски высок и крепок, что молодой дубок. Однако по упорству и стойкости в драке младший нисколько не уступал старшему, хотя и был им нередко бит. К тому же в последнее время Олег с особым усердием занимался с Клаусом, служившим ещё Людовику Первому, борьбой и схватками с оружием. Потому тут же, едва вскочив на ноги, стоя по колено в воде, быстро захватил двумя руками стопу Андрея и закрутил её так, что старший завопил от боли и, не удержавшись на конской спине, поле- тел в реку. Через мгновение он вынырнул и, рыча от ярости, набросился на младшего брата. Отчаянно сцепившись, как молодые волки, они несколько раз падали в воду и, наверное, утопили бы друг друга, если бы не дядька Клаус, который подоспел к месту злой схватки. Старый воин с трудом разнял дерущихся, измазанных илом и кровью братьев. Олег едва

дышал, стоя на четвереньках, с трудом отплёвываясь и откашливаясь от попавшей в лёгкие воды.

      • Ф другой раз я мочь не успеть и они прикончат друг друг… – мрачно доложил франк купцу. – Нато решайт, Бажан…

И решение было принято.

Вместе с очередным торговым караваном деда Бажана, в сопровождении своего воин- ского наставника, дядьки и учителя франкского языка Клауса, он отправился в далёкий Киев. По правде сказать, Олег и сам подумывал, куда бы податься из дома, уж очень его доставали вечные склоки с братом и материнские жалобы на всех и вся.

Князь с непонятным волнением в могучей груди смерил взором юношу с прямым взглядом карих, как у Велины, очей, да и станом, и обликом он был разительно схож с мате- рью. На вид ему было лет семнадцать.

По донесениям изведывательской службы в Нов-граде, Ольг знал, как ведёт себя в Изборской ссылке и чем занимается жена зачинщика новгородского восстания Вадима, что она родила второго ребёнка. Однако новости о Велине и её детях приходили всё реже, потому как более ни в каких сомнительных делах она не участвовала. Со временем воевода почти забыл свою первую любовь, особенно после того, как понял: то была не любовь, а ослеп- ление. После того как пришёл в Киев, и не вспомнил ни разу. И вот вдруг весть: «Приехал сын!» Заныла в сердце старая рана, а ведь казалось, всё забыто навсегда. Из крепкого сун- дука памяти, подобно залежавшимся пёстрым платкам, тотчас возникло последнее проща- ние с любимой перед отплытием с Лодинбьёрном на его «Медведе» и по возвращении горь- кая весть матери о замужестве Велины. Мелькнула кровавая рубка с мятежниками во дворе Новгородского посадника и смертельно уставшая сестра Ефанда, уснувшая на его плече. Сумасшедшая страстная ночь с Велиной и соткавшийся из тумана кельтский крест над пред- рассветной водой. Всё вновь ожило в бездонной памяти изведывателя и князя Руси. И вот опять глядят на него глубокие очи Велины, а Ольг в самом деле не ведает, признать ли сего юношу сыном. Князь на миг задумался, глядя одновременно на стоящего пред ним Олега и куда-то далече, в прошлое. «А вообще-то какая разница – мой это сын или нет, коли прислала Велина, знать, ответ за него держать надобно. Он-то в наших ошибках невиновен, коли счи- тает, что сын мой, так и решать тут нечего».

      • Ну, здрав будь, сыне! – Ольг подошёл к молодцу и крепко его обнял.

Вечером князь появился в тереме вместе с сыном. Ефанда поглядела на него своим пытливым взором и пригласила мужчин за стол.

      • Что, сестрица, – спросил Ольг, когда юноша отправился отдыхать в приготовленную для него горницу и они остались одни, – узрела что в судьбе Олега-младшего?

Но Ефанда лишь неопределённо передёрнула плечами.

      • Ничего я не узрела, с чего ты взял?
      • Ну, нет так нет, – с лёгкой досадой пробормотал Ольг, зная, что если сестра не желает, то всё одно не скажет.
      • Пусть твой сын, а мой, выходит, племянник подружится с Игорем, – молвила она через некоторое время, как бы между прочим.

Князь Ольг исподволь присматривался к сыну, пытаясь подметить в поведении млад- шего свои собственные черты и привычки, и когда находил их, то тихая радость тёплой вол- ной растекалась из глубин души по всему телу и разуму. А каждая промашка и оплошность отзывались внутри щемящей болью. Что было отрадно, у Олега-младшего не замечалось материнской хитрости и скрытности. Юноша быстро схватывал и то, чему его учили ста- рые воины, и то, во что старался посвятить отец. «Моя косточка, – довольно рёк про себя

князь, – я ведь тоже всему в молодости быстро учился, что железному делу, что лодейному, что воинскому, жаль, отец не дожил до сего времени, порадовался бы на внука».

Сам же молодой Олег, будто скакун, вырвавшийся из тесной конюшни на вольный про- стор, летел вперёд, широко открыв очи и раздувая чуткие ноздри, жадно хватал пьянящий дух неожиданной свободы и чуял в себе немереные силы. Воинская наука не была для него в тягость – Клаус приучил его терпеть всяческие лишения. По сравнению с летами, когда рядом был постоянно измывающийся над ним старший брат и вечно сетующая на судьбу мать, любые нынешние трудности казались пустяками. Главное, князь принял его как сына. Сам же Олег подружился с Игорем и, теперь уже по праву старшего, ревностно оберегал княжича, а старый Клаус давал наставления им обоим.

Лета 6390–6391 (882–883), Константинополь – Киев

Устойчивый вернулся только осенью, с последними караванами. Под стать ветреной и невесёлой погоде, что всё чаще срывала сварливую злость на обитателях Константинопо- лиса, полнотелый трапезит был непривычно хмур и немногословен. Часто где-то пропадал. Зимой его ложе в келье почти пустовало, видно, что он занимался другими делами.

Как-то уже по весне он пришёл в беседку, где Божедар следил за тем, как ученики метали ножи в толстую деревянную опору, поддерживающую кровлю, и молча сел в плетё- ное кресло. Один из учеников, которому Устойчивый в своё время дал имя Мутный, только покосился на него и продолжал занятие. Когда ножи летели не туда, Мутный не смущался весёлых насмешек сотоварищей, а лишь хмыкал и упражнялся снова и снова. Послышались глухие звуки деревянной доски, созывавшей братию на обед. Изведыватели, накинув свои тёмные длиннополые одеяния, потянулись к калитке. Мутный сложил метательные ножи на столе в беседке и поспешил за всеми.

      • А что, брат Божедар, – произнёс Устойчивый как бы невзначай, – поехал бы ты ещё раз в Киев?
      • Я воин Господа Всевышнего, должен быть там, где прикажут, – неопределённо пере- дёрнул плечами атлет, не поднимая глаз.
      • Да это я так, как говорят, россы, к слову, – ухмыльнулся полнотелый. – Мы приняли последние экзамены у наших учеников. Теперь им предстоит доказать на деле, что никто из них не отличается от настоящего северного скифа. Выбери троих, они должны будут наняться к киевскому купцу в работники или охоронцы и отправиться в Киев. Однако наша опека над ними не прекращается, поэтому ты тоже наймёшься к этому же купцу.
      • А потом? – спросил Божедар и в упор поглядел на полнотелого.
      • Оставайтесь в Киеве, ищите себе службу, когда будете нужны, вас найдут.

Последние слова как-то неприятно царапнули в душе, но нахлынувшие новые мысли разом приглушили этот момент. Идя в трапезную, он хмурился изо всех сил, стараясь скрыть рвущуюся из души радость. Божедар, конечно, разумел, что не просто для того, чтобы про- верить подготовку учеников, отправляют его в Киев, но думать об этом сейчас не хотелось, – будут вопросы, будут и решения, главное – он наконец увидит ЕЁ!

Устойчивый, всё ещё сидевший на плетёном стуле в той же беседке, поднялся, оглядев- шись по сторонам, взял метательный нож и вдруг неожиданно споро для своего большого тела, ловким броском послал его в один из шести боковых столбов беседки, удовлетворённо хмыкнул и вслед за прочими отправился на трапезу.

* * *

В караване, который сопровождал Божедар, было трое его учеников – Мутный, ехав- ший тоже охоронцем, и два других, в качестве работников купца.

      • Эх, давненько я в Киеве-граде не был, – глядя на борисфенские берега, проговорил, потягиваясь всем телом, Мутный. – Как там, христиан не прижимают, рекут, будто новый князь не слишком к ним благоволит? – спросил охоронец, покосившись на крест, что вид- нелся в проёме рубахи на крепкой груди купца.
      • По-разному, – махнул тот, тоже разглядывая берег, – конечно, трудней стало, церковь только на Греческом дворе, опять же таможенные послабления для христиан в Киеве ско- стили, но в Византии-то всё осталось по-прежнему, так что стараюсь не одну ходку в град святого Константина за лето сделать, – задумчиво молвил купец и перекрестился.

У Мутного рука чуть заметно дрогнула, он едва не перекрестился вслед за ним, но вовремя остановился: креста на нём не было, и вообще вместо Христа он теперь должен поминать Перуна и Велеса.

«Вот на таких мелочах и прогорает трапезит!» – сколько раз говорено было ученикам.

Сейчас Мутный с Божедаром просто обменялись взглядами, и каждый понял другого.

Перед самым отъездом из монастыря Святого Маманта всех четверых вызвали к насто- ятелю. Набросив на себя монашеские мантии, они последовали за послушником. Войдя в келью, увидели в ней не настоятеля, а митрополита Сирина. Внимательно глядя на трапези- тов, Сирин молвил на словенском:

      • Чада мои верные, вы отправляетесь в Киевскую митрополию, которая должна была стать мощным центром обращения в истинную Христову веру дерзких и своенравных ски- фов-россов, язычников севера и востока. Но видимо, мы были недостаточно старательны в своих молитвах, и Господь послал нам испытание в виде князя Ольга, или Хельга, как его называют на западе Европы. Он убил наших братьев во Христе князя Аскольда-Нико- лая и священника Серафимия, изгнал всех служителей, разорил Святую церковь и вместо неё водрузил мерзких кумиров. Сей Ольг не просто язычник, но и колдун, а значит, связан с нечистой силой, храни нас, Господь, от её злобных поползновений. – Митрополит пере- крестился, за ним все трапезиты. – Оттого силу сию, – продолжил Сирин, – могут одолеть только Христовы воины, верные служители Господа нашего Единосущного. – Митрополит выразительно поглядел на монахов. – Однако появляться вам в церкви на Греческом дворе опасно, каждый христианин находится под особым оком княжеской тайной службы. Потому, дети мои, я разрешаю вам в Киеве не посещать церковь Христову, не соблюдать пост, не причащаться Святых таин, не сотворять крестное знамение и не упоминать имени Христа Бога нашего. А ежели придётся по делу вашему, то можно присутствовать на языческих праздниках и их бесовских оргиях. Сей грех ваш я отпускаю, а за души ваши, принимающие столь тяжкое испытание за веру и Святую церковь, будут денно и нощно молиться в Кон- стантинополисе наши братья-монахи и я сам лично. А сейчас снимите кресты нательные и сложите в эту шкатулку, получите их по возвращении. – И Сирин благословил каждого трапезита в дальнюю и опасную дорогу.

И вот, наконец, после продолжительного пути, снова та самая пристань, от которой Божедар два лета тому уходил со свитой митрополита Сирина. Сердце слегка встрепенулось в волнении.

      • Что, Мутный, радостно домой возвращаться? – спросил Божедар.
      • Прямо душа поёт, – улыбаясь, ответил Мутный и бросил взгляд на двух сотоварищей по монастырю Маманта, которые вовсю изображали восторг на своих ликах.
      • Ты гляди, Божедар, я ведь за две седмицы расторговаться мыслю, ну три от силы, а там снова в путь, так что мне нужны будут добрые охоронцы. Коли случится, что лучшей службы не найдёте, приходите ко мне, обратно в Византий пойдём, – молвил купец.

Получив расчёт, они распрощались.

* * *

Божедар остановился у одинокого гончара, чья малоухоженная избушка приютилась над крутым склоном оврага. Семья старика погибла при сильном наводнении, а он жив остался только потому, что возил тогда свои горшки по окрестным глухим весям. Старик был тих и нелюбопытен, горшки он ещё кое-как делал, но медякам за постой обрадовался весьма, потому как ему уже трудно было работать. Место малолюдное, да и уйти в случае чего можно оврагом незаметно.

Рано утром трапезит покинул своё простое ложе и тихо ушёл вдоль оврага. Спустив- шись вниз, он незаметно пробрался к тем памятным местам, где Дивоока-Артемида нашла его, бесчувственного, после неудачной засады на папских легатов. Подстелив на сырую от утренней росы траву плащ, он прилёг в кустах, намереваясь дождаться, а вдруг дева опять пригонит на это пастбище своих коров и он увидит её… Когда вдали раздалось мычание, у Божедара так бешено заколотилось сердце, что он, даже не зная, кто идёт, позорно бежал, боясь быть разоблачённым.

«Что ты скажешь ей? – спрашивал он сам себя, до боли закусывая уста. – Ушёл тогда не прощаясь, ничего не пообещав… Может, и вовсе расскажешь ей, что ты церковный трапезит и в любой миг опять исчезнешь без всякой надежды?»

Однако неумолимая сила продолжала тянуть Божедара, и он, не выдержав, через пару дней пришёл снова. На сей раз издали он узрел волшебную деву и едва сдержался, чтоб не окликнуть её и не побежать к ней самому.

Почти всю ночь он провёл в душевных терзаниях. «А может, она уже мужняя жена? – вдруг возник резонный вопрос. – Столько времени прошло…»

Следующим вечером он пробрался к самому подворью через огород и затаился в кустах смородины, чтобы понять, вышла ли она замуж. Ведь если так, то ему следовало просто забыть сюда дорогу.

Попытка едва не закончилась провалом. Пёс, лохматый и чёрный, которого на ночь отпускали с привязи, почуял движение в кустах и с лаем ринулся прямо к незваному гостю. Божедар уже готов был сорваться с места и опять спасаться бегством, но вдруг вспомнил имя пса и тихо позвал его. Пёс озадаченно остановился, наклонил большую голову и, тоже узнав того, кого охранял по ночам во дворе, радостно бросился к нему, стараясь лизнуть своим большим языком горячие ланита и чело.

      • Прохвост, чего там? – недовольно спросил отец Дивооки, потому что семья уже уса- живалась за грубо сколоченный стол под сенью большой старой груши.
      • Да целый день на привязи сидел, вот от радости ежей или лис гоняет, – ответила хлопотавшая у стола мать, а Дивоока замерла, чутко прислушиваясь к возне пса. Но тот вскоре вернулся, радостно виляя хвостом, что все восприняли как просьбу получить что-то с вечернего стола.

Более трапезит не приближался ко двору, но пару раз издали сопроводил Дивооку на торжище и очень переживал, когда молодые мужчины останавливались, чтобы поговорить с ней. Душа его разрывалась на части, голова болела, и даже крепкое тренированное сердце от постоянного напряжения стало неприятно ныть. Что делать? Желанная Дивоока-Артемида теперь не за морями и реками, а совсем рядом, и она свободна, но подойти к ней он не может!

Уйти, исчезнуть раз и навсегда он тоже не может! И никакого дела, которое бы целиком захватило его, тоже нет.

«Но ведь так живут многие, те же охоронцы купеческих караванов или наёмные воины, жёны которых остаются здесь, в Киеве, ждут своих мужей и радуются, когда те возвраща- ются из дальних походов, – убеждал сам себя Божедар. И тут же одёргивал себя: – Не лги, как несчастный раб, ты ведь знаешь, что придёт весть от Панфилоса, может, сегодня, может, завтра, может, через год, и ты будешь делать то, что прикажут, не лги! Какая жена? Разве что продажные девы, которые вьются вокруг Устойчивого, – вот твой удел!» – жёстко корил он себя, ещё более растравляя душевную рану.

Так в мучениях и борьбе с самим собой прошло две седмицы. Исхудавший и осунув- шийся, Божедар мрачно побрёл к тому купцу, с которым они пришли в Киев. Всё, надо уйти, хотя бы на время, иначе он не выдержит!

Купец обрадовался охоронцу, потом, подумав и взвесив что-то в уме, предложил воину прийти через два дня. А когда Божедар пришёл в означенное время, то узрел ещё одного человека, добротно одетого, при оружии. Человек сей был наружности богатырской, статен и широк в плечах. Голубые глаза источали уверенную силу. По возрасту был он немолод, но силён и собран. Внимательный взгляд трапезита отметил, что сей человек был ранен в шуйцу, держал её осторожно и мял в ней кожаный мячик, набитый чем-то упругим, скорее всего конским волосом. Над десной бровью старый шрам, и око глядит чуть в сторону. По выговору и поведению грек сразу определил, что сей муж из варягов. Их-то как раз он знал хорошо, привычки, манеру боя, не раз боролся с императорскими гвардейцами, удивлялся, как щедро они делились с тем, кто им понравился, своими излюбленными приёмами схватки, тогда как греческие и восточные мастера старались свои секреты держать при себе.

      • Знаешь, брат Божедар, тут у меня заминка с поездкой получается, не все дела слади- лись, как хотел, – молвил купец, – а вот другу моему тоже добрые охоронцы нужны, причём сейчас.
      • Божедар, а откуда ты будешь? – приподнял светлую кустистую бровь варяг.
      • Я эллин, отец мой в охоронцах служил, да в одном из походов против арабов погиб.

Вообще-то я Дорасеос, а по-русски – Божедар, – пояснил воин.

Варяг в упор поглядел на него, охоронец, как и положено воину, принял вызов.

      • Ну, добро, – с северным выговором произнёс муж, тогда как кияне говаривали

«добре», – а вот скажи… – вдруг он молниеносным движением швырнул в грудь Божедара свой кожаный мячик и, когда грек перехватил его, одобрительно кивнул, – каким оружием владеешь?

      • Любым, – просто ответил юноша, возвращая мячик хозяину.
      • Ладно, тогда завтра поутру приходи.
      • На пристань торговую или на торжище? – спросил Божедар.
      • К воротам двора княжеского приходи, скажешь охоронцу, чтоб вызвал Руяра, это я.

К покосившейся избушке старого гончара Божедар-Дорасеос возвращался совершенно ошеломлённым. Неожиданное предложение могло в корне поменять всё дело. Понимая, что завтра, скорее всего, придётся показать своё умение владеть оружием, на сегодня он поста- вил только одну задачу – хорошо выспаться. Сон долго не приходил, но после многих ухищ- рений трапезиту всё-таки удалось отключить разум и уснуть. В эту ночь он снова держал за нежную длань свою богиню и шёл с ней, не чувствуя жара, через огненную дорожку, которая вдруг легко перешла из огненной тропы в звёздную, они шли и улыбались друг другу…

Утром он проснулся, будто омытый тем звёздным дождём. Сомнений больше не было. В этот день Божедар показал по-настоящему, насколько великолепно он владеет мечом, луком, копьём, кинжалом, ножом. Руяр побеседовал с ним, кое с кем познакомил. Позже грек узнал, что начальник стражи – бывший воин главного для славян храма Свентовида

на острове Руян, или Рюген, как его называют германцы и скандинавы. Воин Свентовида повелел выдать Божедару доброе оружие и одежду и со следующего дня зачислить его в теремные охоронцы.

Лета 6391 (883), Искоростень

Когда Отто вошёл в крохотную комнату, где облачался перед службой епископ, то лик его показался легату несколько растерянным.

      • Что случилось, Отто, к нам на службу приехал конунг Хельг?
      • Отче Энгельштайн, там, в храме, грек… Он похож на одного из тех, с которыми я тогда схватился в Киеве в праздник языческого бога Купалы. Их было двое, один среднего роста, склонный к полноте, второй атлетического сложения.
      • Когда тебе порезали руку? – уточнил легат, наморщив чело и стараясь быстро понять, зачем константинопольские ищейки пожаловали в Искоростень. – Насколько я помню, наши люди, которые устроили ловушку для греков, тоже видели атлета и полнотелого. Атлета, кажется, убили, а вот полнотелый тогда ускользнул…
      • Он здесь, – тихо проговорил верный Отто.
      • Отлично, вели охране, чтобы подтянулась сюда. Во время вечерней мессы они вряд ли что предпримут, а после её окончания они не должны уйти.

Отто кивнул и беззвучно исчез за небольшой дверью.

      • Кто вы и зачем пришли сюда? – сурово проговорил Отто, когда шестеро крепких вооружённых мужей взяли в плотное кольцо двоих – полнотелого среднего роста и второго, высокого, с гибким станом.
      • Мы христиане, пришли помолиться Богу нашему единому Иисусу в доме его и с истинным наслаждением прослушали проповедь достопочтенного отца Энгельштайна, епи- скопа и легата Римской церкви, – смиренно ответил полнотелый на языке россов, молит- венно сложив руки. Слова его были обращены, видимо, в первую очередь к охоронцам, чет- веро из коих были древляне и два франка. Тут же он глянул на Отто и быстро проговорил на латыни: – Мне нужно поговорить с Энгельштайном. Очень важно.
      • Обыщите их и не отходите ни на шаг, – приказал на языке россов Отто и после неболь- шого раздумья ушёл в комнату, где переоблачался после мессы епископ.
      • Мы посланы Святой церковью Константинополиса для того, чтобы предложить сов- местные действия против нашего общего врага, – обратился к епископу полнотелый на хоро- шем франкском. – По отдельности у нас вряд ли получится справиться с этим язычником и колдуном. Да, между Римской и Константинопольской церквями были некоторые распри, но перед ликом настоящей опасности нам следует объединиться. Так думают в Константи- нополисе.
      • Что же именно предлагает Константинополь? – спросил легат, переглянувшись с

Отто.

      • У нас есть хорошие подходы и проверенные люди в Киеве, вы же отлично укрепились

в Искоростене и имеете серьёзное влияние на местную знать. Мы предлагаем согласовать наши общие действия. Скажем, в некий определённый день в Киеве умирает князь Хельг, а из Искоростеня выдвигается большой отряд вооружённых людей, которые быстро аресто- вывают и уничтожают всех его ближайших друзей и помощников, то есть берут власть в Киеве, пользуясь неразберихой и растерянностью.

      • В Константинополе думают, что здесь так легко взять власть, а дружина Хельга, о ней забыли?
      • Когда Аскольд отправил Дироса в мир иной, ничего не случилось и никто из его дру- жины против не поднялся. Когда колдун Хельг так же убрал Аскольда, то тоже никто ему не сопротивлялся. Так почему нам не поступить так же? Россы привыкли, ещё со времён веча, что власть выражает интересы всех, и на этой привычке они ещё долго будут попадаться. Думаю, что нашими общими молитвами и деяниями, угодными Всевышнему, мы сможем совершить благое дело. – Полнотелый помолчал немного и добавил: – Если мы не исполь- зуем возможности сегодня, завтра Хельг нас просто уничтожит, как уничтожил брата нашего во Христе Николая, в миру князя Аскольда. У меня всё, достопочтенный епископ Энгель- штайн, – учтиво поклонился полнотелый.
      • Миссия Святой Римской церкви подумает над предложением собратьев по вере, но пока вы оба останетесь у нас в гостях, – негромко ответил легат и вопросительно взглянул на полнотелого.
      • Евстафий, меня зовут Евстафий, или Устойчивый на языке россов, как угодно. Он
    • Мутный, – указал полнотелый на своего сотоварища, – мы скромные монахи, служители Господа.
      • Проводите наших гостей, – приказал охоронцам Отто.

Киев

Сердце Божедара билось так, что белый свет затмевали цветные кола, когда могучий воин приближался к невзрачному подворью на Подоле. Перед тем он долго кружил по ули- цам Киева, проверяя, не следит ли за ним кто. В первую очередь ожидал увидеть Мут- ного или кого-то из недавних учеников, но слежки не заметил. После двусмысленных речей Устойчивого в это не верилось, но за ним в самом деле никто не шёл!

Одёрнув новую рубаху, перепоясанную кожаным поясом, на котором висел кинжал, он перешагнул пределы подворья и остановился в нерешительности, боясь сделать ещё хотя бы шаг, и только взирал на столь знакомые ему строения.

      • Божедар, глядите, Божедар возвернулся! – раздался вдруг радостно-удивлённый воз-

глас.

Откуда-то из-под грушёвых деревьев к нему бежал младший брат Дивооки, вытянув-

шийся за два лета, и только знакомые синие очи по-прежнему пылали восторженными звёз- дами. На его крик выскочила и младшая сестрёнка, такая же светловолосая. Они окружили гостя, хватая его за руки, за одежду, и повлекли в глубь двора, продолжая радостно вопить:

      • Божедар, Божедар возвернулся!

Когда он увидел пред собой Дивооку, растерянную, с влажными очами, всё иное исчезло для воина: растаяли крики детей, их дёрганья за одежду, даже солнечный свет как бы померк, утонув в сиянии её лика. Вскинутые к груди руки волшебной девы были мок- рые, она как раз отжимала творог, струйки сыворотки стекали по нежной девичьей коже и, дрожа, срывались крупными каплями с розовых локтей. Почему-то именно это запечат- лел взор Божедара. Потом, будто во сне, они оба шагнули друг к другу, и девица, разведя руки, прильнула щекой к его широкой груди, и на льняную белёную ткань рубахи скатилось несколько прозрачных слезинок, в которых скопилась вся боль ожидания, надежд, тревог и, наконец, нежданно сбывшегося счастья. Божедар обнял Дивооку, зарылся лицом в золо- тые волосы, пахнущие солнцем, молоком и травами, и сам почуял, как на глаза наворачива- ется предательская влага. Сквозь расплывающееся марево он узрел стоящих вокруг родных Дивооки и на их немые радостно-вопрошающие взоры ответил чуть хриплым от волнения голосом на хорошем словенском:

      • Я так долго ехал… добирался… хочу сказать… – Слова застревали у него в горле от необычного волнения. – Здравы будьте! – молвил он, спохватившись, что забыл поздоро- ваться, и по росскому обычаю поклонился, приложив правую руку к сердцу.

Дивооке казалось, что она уже слышала эти слова и помнит каждый миг того, что про- исходит: вот сейчас подойдёт мать, всплеснёт руками и растерянно молвит: «Да что же мы стоим-то посреди двора… Божедар с дороги небось голодный…» Отец попереминается с ноги на ногу, почёсывая затылок, а потом, улыбаясь, повторит за матерью: «Ну да, к столу, конечно, оно ж с дороги… того…»

Такое бывало в детстве с Дивоокой, и вот сейчас снова – слово в слово, движение в движение. При этом внутри похолодело, даже неведомо отчего, но сей миг быстро прошёл, и она опять прильнула к крепкому плечу Божедара. Вся суета, что происходила вокруг, как- то растаяла, отдалились голоса, и разговоры доносились глухо, будто сквозь густую пелену, а явным оставалось только то, что её любимый наконец тут, рядом, столь желанный и столь долгожданный. Что-то ещё звучало внутри их или вокруг, неслышимое другими, и они чув- ствовали это, хотя оба просто молчали.

Долго сидела семья за столом под старой грушей, радовались гостю, особо не расспра- шивали, полагая: всё, что надо, он скажет сам. Только самая младшая сестрёнка девы не выдержала и прямодушно по-детски спросила:

      • Божедар, а ты на нашей Дивооке жениться пришёл?

На неё зашикали, но внутри каждый был доволен, что дитя задало вопрос, который вертелся на языке у всех.

      • Да, Яринка, – улыбнулся ей Божедар, – я пришёл жениться на Дивооке, – и посмотрел на свою зардевшуюся от смущения богиню. – Я теперь у самого князя охоронцем служу, так что больше никуда не уеду.

За столом поднялся радостный шум, смех, шутки, как бывает у людей, у которых нако- нец отлегла от сердца давившая его тяжесть, и стало так легко и свободно, будто за спиной выросли крылья.

Уже давно стемнело, и на стол выставили светильник – глиняную плошку с жиром и фитилём из пакли. Наконец младших отправили спать, а вскоре поднялась и мать, напомнив Дивооке, что им на заре доить и выгонять коров. Женщины ушли, остались только Божедар с отцом девы Кулишом.

      • Так у нас нынче, выходит, вроде помолвка? Погоди! – молвил Кулиш и, ненадолго отлучившись, вернулся. В руках его был небольшой кувшинчик из простой обожжённой глины и две крохотные чарочки. – Тогда за сие дело надо пригубить. Шутка ли, дочь наре- чённого дождалась! Ни за кого идти не хотела, к тебе прикипела душой, ой как прикипела, да и твои глаза ясным огнём полыхают, то и слепой узрит. Мы-то уже и не надеялись, а она ждала… Да-а, – радостно вздохнул муж. Он бережно, как некую драгоценность, налил из кувшинчика в крохотные чарочки душистую прозрачно-янтарную жидкость. – Давай выпьем за Дивооку, сынок, да не гляди, что тут мало, а точнее, всего три глотка, – более нельзя зараз.
      • Вино? – спросил грек, поднимая и принюхиваясь к чарочке.
      • Э, нет, вино даёт веселье да туманит разум, а сурья наша силу даёт человеку, через неё разум человечий с божеским Оумом соединяется, оттого и обретает ясность небывалую, во как!

Божедар различил аромат мёда, трав, ещё чего-то весьма приятного. Выполняя просьбу отца Дивооки, он медленно, по глоткам, выпил необычный напиток.

Вначале внутри возникло тепло, точнее, тёплая радость, которая стала расширяться, охватывая всё тело, делая его лёгким и солнечным. От столь приятных ощущений Божедар невольно улыбнулся.

      • Ага, пошла сурья силу божескую в тебя вливать, – тоже удовлетворённо улыбнулся киянин. – Сейчас немного посидим с тобой, ещё по три глотка выпьем, а более не стоит, ни к чему нам сейчас сила немереная…

Последние слова хозяина подворья грек уже слышал как бы издалека, поглощён- ный необычайными ощущениями. Чудесная сила наполнила его тело и, будто драгоцен- ный камень, внутренним блеском сияла изнутри лёгкой душевной радостью, а мысли были необычайно ясными, будто промытыми чистейшей горной водой. Такого он не испытывал никогда в жизни, казалось, нет ничего невозможного, чего он не смог бы сотворить. Он ощу- тил, как сильно любит волшебную Дивооку, и понял так же ясно и чётко, что никто их разде- лить не сможет, – ни расстояния, ни неожиданные выверты и изломы судьбы, никто! Светясь всё той же лучезарной улыбкой, Божедар благодарно приложил руку к сердцу и поклонился отцу девы.

      • Видал, как тебя сурья проняла, то-то! – довольно улыбаясь, продолжал Кулиш. – Наши-то деды пять раз в день по три глотка её пили, ибо работали тяжко или бились с воро- гом крепко. А ты говоришь, вино, какое там вино, коли это чистейший мёд с травами, взя- тыми от земли-Матери, который через Солнце-отца сбраживается, а потом запечатывается и настаивается. Чем дольше – тем силы в нём больше. Сия сурья у меня особая, двенадцати- летняя. Для важного случая берёг, не знал какого, радостного или печального. Выходит, для радостного. По-хорошему, надо бы тебе сватов к нам заслать да с родителями прийти, чтоб перезнакомиться, шутка ли – новый Род творить собираемся!
      • Нет у меня родных, – отвечал Божедар. – Мать не помню, отец охоронцем был, погиб в войне с арабами, а меня малого в монастырь отдали… А теперь я снял крест, хочу быть одной веры с вами. Особенно после того, как с Дивоокой по огню ходил в Купальский празд- ник…
      • Молодец, сынок, – приобнял Кулиш будущего зятя. – А насчёт родичей не пережи- вай, мы соседей позовём, помолвку перед миром объявим, чтоб все знали – Кулиш дочерь мужу достойному отдаёт! Ну, давай ещё по одной! – Счастливый отец бережно наполнил крохотные чарочки и медленно выпил, разделяя и смакуя каждый глоток.

Уже с осторожностью осушил воин свою крохотную чарочку, ожидая с некоторым опа- сением, что же произойдёт с ним теперь. Всё повторилось, только теперь ясная сила не огра- ничилась его телом, а легко полилась сквозь пальцы и, кажется, самую кожу, будто пробивая засорившиеся тонкие канальца, что изначально связуют каждого человека с окружающими его людьми, деревьями, зверями и птицами. И снова сия ясная сила была почти звенящей от радостной чистоты и молодости. Божедар по-новому ощутил отца Дивооки, почувствовал так явственно его состояние, его тёплую заботу о нём, Божедаре, как о близком человеке, его радостные мысли о дочери. Снова это было необычное, не испытанное раньше состояние, дарованное загадочным древним напитком этих удивительных, совершенно непонятных его соотечественникам людей.

Они просидели с Кулишом до первых петухов, спать вовсе не хотелось, а после боже- ственной сурьи да любви обретённой сил у Божедара было немерено.

А в небольшой светлице так же до самого утра не смыкала очей растревоженная мыс- лями и чувствами Дивоока.

На рассвете Кулиш проводил гостя на службу, выведя его к той самой улице и к тому мосточку, откуда начался его путь сюда. Они крепко обнялись, и муж, заглянув в очи воину, молвил, не то утвердительно, не то с вопросом:

      • Ты не обидишь мою дочерь, сынок…

Целую седмицу, едва только Божедар возвращался со службы, они не расставались друг с другом, светясь изнутри так, что вокруг распространялось это невидимое нечто, кото-

рое и называется счастьем, ладом или любовью. Окрестности Киева и укромные берега Непры, каждая тропинка в лесу и стожок на лугу казались необычайно уютными и добрыми.

      • Как лепо ты на словенском теперь речёшь, видать, долго с нашими купцами по стра- нам дальним хаживал? – спросила девица, касаясь тонкой, но сильной дланью, привыкшей к разной работе, золотых волос Божедара.
      • Да, любимая, хаживал, только краше тебя нигде не сыскал. – Он нежно поцеловал её ловкие пальцы.
      • А поведаешь мне про страны дальние?
      • Позже, сегодня я хочу видеть и слышать только тебя, моя Богиня.

Однажды они забрели на берег речушки с тихой заводью, где среди дерев узрели некое строение.

      • Это храм Ярилы, – тихо прошептала дева.

Держась за руки, они вошли в простую рубленую хоромину, где пахло травами. Посре- дине у некоего каменного ложа находился небольшой очаг, а над огнищем сквозь отверстие в шатровой крыше проникал свет.

      • Гляжу, не зря вас Ярило сюда привёл, – раздался сзади сильный голос. Оглянувшись, узрели мужа с длинными волосами, схваченными берестяным очельем,

одетого в волховское одеяние и держащего в руке посох из светлого дерева.

      • Ярило – это как у нас в Греции когда-то Эрос? – спросил Божедар жреца.
      • Не совсем так, – неспешно ответил служитель. – Ярило не просто Бог любви, но Бог созидания, вернее, сила, включающая эту созидающую ипостась Рода. А когда Род нужда- ется в защите, сия мощь передаётся воину и зовётся «ярой силой», которая делает воина столь сильным и быстрым, что он с голой грудью может идти на врагов, закованных в железо, и легко побеждать их, ускользая от смертельных ударов.
      • Мудрёно, отче, – несколько расстроенно отвечал Божедар.
      • Отчего ж мудрёно, коли вы с суженой уже с силой божеской через главное – Любовь
    • соединились, я-то сразу вижу, в ком огонь Ярилы возгорелся.
      • Так мы огнём Купальским повенчаны, ещё два лета тому, – зардевшись ланитами, молвила дева.
      • Купала священным огнём связал ваши души, – молвил жрец, услышав краткий рас- сказ о первой встрече молодых на празднике, – с того самого часа разделить вас уже никто не сможет, ни в Яви, ни в Нави.
      • Тогда нам, наверное, нужно пройти какой-то ритуал, ну, как это… ага, вспомнил – обряд!
      • Непременно, ведь обряд – это не просто символ, это врата перехода. Ведь даже ложась спать, мы уже не проснёмся никогда во вчера, мы просыпаемся в завтра, для новой жизни. В свадебном обряде обозначен такой переход. Более не будет ищущих своей половины юноши и девы, они как бы умрут, но родятся новые муж и жена, цель которых уже не поиск суженого, но зачинание своего Рода, что станет малой частью Рода Единого.
      • Да, это действительно важно, а не просто весёлый праздник, – задумчиво ответил Божедар.

Только тут он вспомнил, что, ослеплённый счастьем, до сих пор не сделал любимой подарка. В следующий раз, едва сменившись на службе, они с суженой отправились на тор- жище в ряды златокузнецов, и там, на полученную за охрану купца оплату и свои сбереже- ния, он купил для Дивооки лучшее из того, что ей понравилось.

Потом был свадебный обряд, о котором там, в лесу, рассказал волхв Ярилы.

Красочное, строгое и одновременно бесшабашно-весёлое действо запечатлелось в памяти молодого грека неоднородно. Запомнилось ритуальное омовение перед свадебным обрядом, с особыми песнопениями, заговорами и душистым запахом трав, от которых слегка кружило голову. Потом они вдвоём в белых одеждах с красной вышивкой, подпоясанные расшитыми какими-то знаками поясами, шли к её родителям по устланной соломой дорожке, прося напутствия для новой жизни. Потом горела эта солома, как символ ушедшего про- шлого, и они клялись перед всем миром любить друг друга до самой смерти. В красивых напевных причитаниях и заговорах, шутках и поговорках, что почти непрерывно звучали, сменяя друг друга, жениха называли Ясным Месяцем, а невесту – Светлым Солнышком. Нежность, печаль, радость обретения и сожаление о безвозвратно ушедшем – всё слилось в этом сложном и многомерном действе. Божедар понял и прочувствовал, почему красные и белые цвета одежды, сжигаемая солома, слёзы печали и радости являются обязательными атрибутами двух таких разных вроде бы обрядов, как похоронный и свадебный. «Это сим- волы непрерывности связи прошлого и настоящего с будущим, с предками и с теми, кого ещё нет, но они родятся от слияния двух родных душ и тел в великом Сварожьем коловороте, порождённом Всевышним Родом», – вспомнил воин слова жреца Яробога. Божедар глубже и острее стал воспринимать всю простоту и сложность миропонимания сих людей, которых его соплеменники высокомерно называют варварами или северными скифами-россами. Его сознание пребывало как бы сразу в нескольких мирах, взгляд внутрь себя и одновременно в космос расширился, и на ум вдруг пришли философские трактаты Аристотеля, которые оказались неожиданно созвучными миропониманию людей, среди которых он находится сегодня.

Он чувствовал, как изнутри пробуждается нечто похожее, но откуда? Наверное, это от сходных вибраций пробуждалась его родовая память. Здесь ему легче и проще, чем в Кон- стантинополе, к тому же сам митрополит благословил его на участие в языческих обрядах! Теперь он свободен от всех страхов и отдаётся вместе с любимой этим необычным действам.

      • А мёд-то горький! – выкрикивает один из гостей праздника, вставая за столом с под- нятой чарой.
      • В самом деле, горек мёд! – подхватывают другие.
      • Совсем горький! – уже кричат почти все участники праздника.

Божедар удивлённо смотрит на людей, не понимая, что происходит. Дивоока тихонько толкает его в бок, показывая очами, что нужно встать. Они встают, дева поворачивается к нему, глядит как-то необычно, потом обвивает своими ловкими руками его шею и при всех гостях приближает горячие уста к его устам. Уста соединяются, а сердце Божедара обрыва- ется и летит куда-то в мягкую счастливую бездну. Не сразу до него доходит одобрительный возглас всех участников действа:

      • Сладко!
      • Ох, как сладко стало!
      • Счастья молодым, медовой жизни!

Глава 2 Сговор

Лета 6391 (883), Киев

      • Благодать, братья, – с удовольствием потянул князь ноздрями душистый воздух нового деревянного сруба, войдя в дом к своим изведывателям на самом краю Ратного стана. – Будто снова в нашем краю северном, стоит лишь очи закрыть и… Нов-град, Изборск, Ладога. А открыл очи – и снова в Киев-граде, с новыми врагами Руси сражаться.
      • Отчего только с новыми, – ввернул Скоморох, – тут и старые наши неприятели име-

ются.

  • Кто же из старых неприятелей объявился? – приподнял бровь Ольг.
  • Да те самые, священник Энгельштайн и его помощник Отто, что в Ладоге покушение

на князя Рарога устроили, – ответил Мишата.

    • Энгельштайн этот уже не просто священник, а епископ, легат Папы Римского, – уточ- нил Айер.
    • Да будь он хоть сам Папа Римский, а за то, что князя Рарога лютой готской казни пре- дать пытался, ответ держать должен, – сурово молвил князь, сразу вспомнив и сумасшедшую скачку по лесу к семейной заимке, и скоротечную жестокую схватку с франкскими изведы- вателями, и Велину, в крике изливающую ему обиду и злость оттого, что не удалось убить Рарога… – Неужто он страх потерял, сей бывший пастор, а ныне легат, что в Киев явился?
    • Он в Киеве был при Аскольде. Да началась у них с Царьградской церковью грызня за такой лакомый кусок, а тут мы подоспели с дружиной, пришлось и митрополиту Сирину, и сему легату бежать. Энгельштайн укрылся в Искоростене у древлян, те всегда Киев недо- любливали, – изложил Мишата.
    • Значит, нынче сей Энгельштайн среди древлян хоронится? – задумчиво молвил князь, усаживаясь на новую берёзовую скамью и делая знак, чтобы и его изведыватели присели вокруг прочного, тоже пахнущего свежим деревом дубового стола.
    • Так ведь не просто хоронится, – заметил Айер, – к нему наши греческие собратья трапезиты зачастили, а сие им ох как несвойственно.
    • Ну да, – добавил Скоморох, – при Аскольде готовы были порезать друг друга, а тут вдруг любовь да дружба, не к добру это!
    • Давай, княже, мы к древлянам потихоньку сходим, выясним, что и как, – предложил Мишата, и остальные изведыватели закивали, выражая свою готовность.
    • Добро, – согласился Ольг.
    • Тогда просьба к тебе, княже, будет, – молвил Мишата, переглянувшись с сотовари- щами.
    • Чего для дела надобно, получите, – отвечал князь.
    • Нам человек нужен, который латынь добре разумеет, молитвы христианские знает, а лепше всего, чтоб сам был христианин, но не греческой, а римской церкви. В общем, кабы сын твой, Олег, с нами к тому легату пошёл…
    • Его пока в Киеве никто не знает, а в Искоростене и подавно, а он имена пастырей назвать может изборских, тут никакого подвоха не будет, – горячо заговорил Скоморох, а Мишата недовольно глянул на него.
    • Хм, с изведывательской стороны я-то вас, братья, разумею, да справится ли Олег?

Молод и опыта в изведывательском деле никакого… – засомневался князь.

    • Ерошке всего двенадцать было, когда нас в Булгаре обложили, а он справился, да ещё как! – напомнил Айер, и все глянули на повзрослевшего темноволосого и голубоглазого Ерофея.
    • Мы сына твоего, княже, добре подготовим, с ним Ерофей и Молчун пойдут, а мы с Айером поблизости будем, – снова с жаром убеждения заговорил Скоморох. – Один стар, а другой ростом мал, никто ничего серьёзного не подумает!

Ольг задумчиво глянул на своих изведывателей, погладил перстами дубовую столеш- ницу, будто читал написанное на ней невидимое письмо.

    • Ладно, – решился наконец князь, хлопнув по столу могучей дланью, – я сам займусь подготовкой сына, перед богами я за него в ответе, мне и к опасному делу его готовить. Только Молчуна нельзя к Олегу ставить, он в лодье моей уже был охоронцем, кто-то из ближников Скальда его точно запомнил, хотя бы тот бывший новгородец Репей или, как его… который уплыл…
    • Пырей, – подсказал Скоморох.
    • Да, Пырей-то уж Молчуна на всю свою жизнь запомнил, и не только он, думаю…
    • Добро, тогда мы Кулпея отправим, он как раз от печенегов дней десять как вернулся, в граде его вообще никто не знает, – предложил Мишата.
    • Ага, – с деланной злорадностью воскликнул Скоморох, – у хана печенежского он правая рука и лепший советник, а тут простой охоронец! Во как жизнь изведывательская кидает! Приятно, что не только одного меня!

Ольг, порешав с изведывателями все нужные вопросы, ушёл.

    • Каков князь-то наш, настоящий муж, братцы! – восторженно проговорил Ерофей. – Не каждый может вот так решиться сына своего послать на трудное дело и самому же взяться его исполнять.
    • Наш князь за всё ответ несёт, и за сына, и за всю Русь, ни на кого не перекладывая, – задумчиво отвечал Айер.
    • Да, иной мог бы не взваливать на себя ношу великую, а сидеть в Северном краю и не думать про иные народы славянские, как их тут на куски режут Византия с Римом, хазары и иные кочевники. Тем паче что слово старому Гостомыслу давал не он, а князь Рарог, – рассуждал Скоморох. – Только не может князь Ольг по-иному.
    • Он с богами и волхвами советуется, оттого по пути Прави его ведут силы высшие, и наш долг помогать князю во всём! – кратко и ёмко подвёл черту немногословный Молчун.
    • Я сын христианки из Изборска, мать меня с детства к вере привлекла, крещён я. А нынче стали в Новгородчине недобро к папским людям относиться, изгнали их напрочь, вот мать и отправила меня на Киевщину, чтоб я сыскал какого пастора из церкви Христовой и имел духовника. Да, приехав сюда, узнал, что и тут всех пасторов разогнали, а за теми, кто в церковь на Греческом дворе ходит, надзор строгий. Под большим секретом киевские хри- стиане рекли, что в Искоростене есть церковь Божия, которая свободно святое слово людям несёт, вот я и приехал, – смиренно рёк юноша служителю в серой монашеской одежде. Ещё раз, окинув взором небольшой деревянный храм, в котором он отстоял службу, юноша пере- крестился на алтарь и низко поклонился.
    • Wer ist dieser junger Mann? Und was willt er?1 – спросил на франкском неожиданно и почти беззвучно появившийся из-за спины Олега крепко скроенный монах в чёрной одежде с сединами на висках.

1 Кто этот молодой человек? И чего он хочет? (нем.).

    • Ich heisse Alexandr, ich bin аus Isborsk2, – опередив монаха в сером, ответил тоже на франкском юноша.

Безупречная германская речь молодого человека несколько удивила служителей. Далее их беседа проходила именно на этом языке.

    • Откуда юноша так хорошо знает нашу речь? – спросил старший в чёрной сутане.
    • Мой учитель фехтования и борьбы Клаус, я с ним говорю на франкском с самого детства, он воевал под началом самого Людовика Первого.
    • А кто твой отец? – спросил тот, что в чёрном.
    • Отец был из знатного княжеского рода Северной Словении, его звали Вадим Храб- рый. Он также был крещён, но я не помню его, он погиб до моего рождения.
    • А как зовут твою мать? – вдруг замер на мгновение человек в чёрном, и очи его ещё пристальнее впились в лик юноши.
    • Велина. А мой дед – известный на Новгородчине купец Бажан, вся наша семья – христиане, – с гордостью проговорил юноша.
    • У тебя есть братья или сёстры? – со скрытым волнением вопросил монах.
    • Брат, старший, его зовут Андрей, но мы с ним не очень ладили, дрались даже, поэтому я и уехал в Киев. Клаус говорит, что он сделал из меня настоящего воина, и я намереваюсь поступить в княжескую дружину. На этот шаг хотел бы получить благословение у святого отца…
    • О, юноша, я думаю, что смогу устроить тебе встречу с самим епископом. Ты приходи завтра на службу, и я тебя с ним познакомлю. А в дружину князя – это хорошо, это очень хорошо… – Быстрый взгляд крепкого черноризца метнулся к двум мужам, стоявшим внутри храма у самых дверей, один был постарше, какой-то непонятной наружности, второй моло- дой. – Кто эти двое, они как будто кого-то ожидают? – спросил негромко Отто служителя в серой сутане, указав очами на двух мужей.
    • Это моя охрана, – успокоил монахов Александр. – Их мне дед дал из своих самых надёжных охоронцев торговых караванов.

На следующий день крепко скроенный монах в чёрной одежде познакомил юношу с высоким худощавым человеком с изрядной сединой в волосах, который представился епи- скопом Энгельштайном.

    • А я ведь знаком с твоей матерью, она была моей прихожанкой, настоящая христианка, добродетельна и чтит Бога, – говорил епископ, бросая внимательные взоры на Александра.
    • Так ты, святой отец, жил у нас в Изборске? – искренне удивился юноша. – Вот матушка обрадуется, когда узнает, кого я здесь встретил.
    • Да, сколько прошло времени, верно, её роскошные русые волосы уже поседели, как и мои?
    • Святой отец ошибается, у мамы чёрные волосы. Да, они немного поседели вот здесь, впереди.
    • О да, действительно, русые были у подруги твоей матери, верно, минуло столько лет. Я даже подзабыл, где стоял в Изборске дом уважаемого Вадима Храброго, напомни-ка мне. После того как Александр рассказал в подробностях, где и что находится в Изборске,

святой отец, кажется, немного успокоился. Он стал улыбчивее и дружелюбнее.

    • Твоя мать в своё время сделала огромную услугу Святой церкви, более того, она совершила христианский подвиг в борьбе с язычниками и колдунами, поверь мне, сын мой, ты должен гордиться своей матерью, она святая женщина! – негромко, но проникновенно и пафосно проговорил легат.

2 Меня зовут Александр, я из Изборска (нем.).

    • Моя мама ничего такого не рассказывала, – с изумлением глянул на святого отца юноша.
    • Я же говорил, что твоя мать сама добродетель, вот тебе и доказательство, она даже тебе, своему сыну, не рассказала о своём христианском подвиге.
    • О каком подвиге, святой отец? – совершенно растерялся юноша.
    • Когда посланник дьявола, язычник Ререх, подлым обманом отстранил от власти Вадима Храброго и сам захватил престол Северной Словении, твой оскорблённый, но муже- ственный отец поднял восстание против проклятого лжеца и язычника. Но тот был хитёр и коварен и при помощи своего воеводы колдуна Хельга подавил восстание честных христиан и убил твоего благородного отца. У твоей матери есть все основания ненавидеть этого кол- дуна и язычника! – убеждённо и страстно проговорил легат.
    • Но какой подвиг свершила моя мать? – удивлённо повторил юноша.
    • Она помогала своим единоверцам восстановить справедливость, ты ведь тоже стал бы сражаться за справедливость, сын мой, не так ли?
    • Да, конечно, – растерянно проговорил Александр, стараясь уложить в голове столь много всего нового и неожиданного, что «вывалил» на него за краткое время римский свя- щенник.
    • Так вот, когда всё уже было готово и самозванец Ререх был уже в наших… э… то есть в руках верных слуг христианской церкви, проклятая колдунья, сестра Хельга, пустила в ход свои дьявольские чары, магией вызвала брата-колдуна, и верные сыны церкви были убиты на месте, а некоторые попали в лапы проклятых язычников. Среди этих пленённых была и твоя мать.
    • Как же она осталась жива? – в очередной раз изумился сын Велины.
    • Сама Дева Мария встала на её защиту и отвела рукой своей божественной смерть от твоей матери. Велика сила Святой Девы, поэтому возблагодарим её за содеянное чудо, сын мой, – проникновенно, так что у Александра едва не покатились слёзы из очей, закон- чил свою страстную речь-проповедь Энгельштайн и тут же, воздев очи к своду храма, при- нялся читать молитву на латыни: – Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui Iesus3.

Прочтя фрагмент молитвы, он остановился и взглянул на юношу.

    • Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen4, – закончил молитву Александр, и святой отец удовлетворённо кивнул. – Постой, свя- той отец, но как же я буду просить благословения на службу у князя Ольга, если он едва не погубил мою мать?
    • Сын мой, каждый мужчина из истинно верующих прежде всего – воин Христа, а воин должен служить Господу там, где укажет ему десница Отца нашего, а где она укажет, знает только Святая церковь, а мы лишь смиренные пастыри её. Сейчас Бог говорит, что ты должен поступить на службу к киевскому князю Хельгу, а что делать дальше, тебе будет сказано позже. А сейчас преклони колено, сын мой, я благословляю тебя на деяния во имя веры нашей единой и Святой церкви Христовой!

Закончив короткий обряд благословения стоящего на одном колене Александра, епи- скоп закончил:

    • In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

3 Радуйся, Мария, полная благодати; с тобою Господь, благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего Иисус.

4 Святая Мария, Матерь Бога, молись за нас грешных, даже и в час смерти нашей. Аминь.

Юноша встал, поблагодарил святого отца и, повернувшись к алтарю, произнёс поло- женные в таком случае слова:

    • Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.
    • Отто проводит тебя, сын мой, слушай его советы, как мои, он расскажет, как тебе поступать в дальнейшем, чтобы быть достойным своих славных отца с матерью и служить нашему Господу Иисусу, как подобает воину его.
    • А где же Клаус, я думал увидеть земляка? – спросил Отто, скосив очи на охоронцев, когда они с Александром вышли из храма.
    • Он приводит в порядок дом, который приобрёл для меня дед Бажан в Киеве. Он же мой наставник, а не телохранитель. Зато я уверен, что в доме всё будет в порядке и на своих местах.
    • О, вижу, что любовь к порядку и рациональность твой учитель тебе точно привил, – одобрительно проговорил Отто. – Знаешь, Александр, епископ Энгельштайн поручил мне связываться с тобой, ведь мы, единоверцы, должны поддерживать друг друга, однако мне рискованно появляться в Киеве, ты сам знаешь, как подозрительно там относятся к христи- анам. Поэтому, если придёт кто-либо от меня и скажет, что он от Отто из Искоростеня, и в подтверждение покажет тебе вот это, – служитель показал юноше небольшой медальон в виде головы воина в шлеме, – прими его, он человек нашей церкви. А если тебе нужно будет срочно передать что-то мне, пошли с письмом кого-то из своих охранников, их я уже видел и знаю, или с тем же Клаусом, его я узнаю по речи. Пиши лучше на латыни. Теперь расскажи, где в Киеве находится твой новый дом.
    • Ну, как вышло с многомудрым Энгельштайном? – спросил Ольг, обводя пытливым взором сидящих пред ним за столом изведывателей и сына.

Олег рассказал, как проходила встреча.

    • Я-то толком не ведал, что мать моя была в заговоре против князя Рарога и что ты, отец, и тётка Ефанда его спасли, потому удивился по-настоящему и тем добавил к себе доверия епископа и его помощника. Правда, осторожны они очень, не зря так выпытывали, что и где в Изборске находится. Только после этого стали мне доверять, и то не ведаю, полностью ли, – с сомнением ответил сын.
    • Княже, мы выяснили, где сей легат в Искоростене обитает. Охорона у него добрая: и внутри за частоколом прочным, и снаружи прохаживаются люди оружные. А ещё заметили, что часто к нему приезжают люди именитые из местной знати. Похоже, они что-то серьёзное задумали, – проговорил Мишата, и остальные изведыватели, побывавшие в Искоростене, подтвердили его слова.
    • И мне кажется, что встреча наша с Отто совсем скоро случится, – молвил Олег.
    • Клаус твой не проговорится, что ты мой сын и прочее? – спросил князь.
    • Нет, отец, Клаус исполнительный и меня любит, как сына своего, у него-то более и нет никого. Я ему пояснил, что если кто узнает, что я сын князя, то быть большой беде, могут меня и убить.
    • Мы с Кулпеем, как охоронцы, которых сей Отто видел, будем всегда подле нахо- диться, – горячо уверил Ерофей.
    • Ну а мы со Скоморохом по хозяйству там, чего Клаус скажет, управляться будем, – улыбнулся Айер.
    • Вот, сыне, пришлось и тебе с Тайной службой накоротке познакомиться, – немного грустно улыбнулся князь.

Когда уже шли по Ратному стану, Ольг спросил у сына, не беспокоит ли его, что он вынужден выступать против единоверцев.

    • Отец, Клаус мне много порассказал, как единоверцы идут войной друг на друга. Я ведь не в них верую, а в Бога Всевышнего. А то, что моя мать приняла когда-то их сторону, у неё был интерес стать княгиней, вот она и стремилась убрать князя Рарога, я знаю свою мать. Оттого я её вину должен искупить, что сейчас и делаю, и делать буду всю жизнь, – горячо закончил юноша.

И растроганный Ольг приобнял сына за плечи.

Руяр, начальник княжеской охороны, кликнул к себе Божедара.

    • Беда какая-то с Вилоколом случилась, занемог нежданно после вчерашней охоты, так что перевожу тебя во внутреннюю стражу. А сие, ведаешь, какая ответственность? Князь Ольг на днях возвращается в Киев. Сейчас пошли со мной, расположение внутри терема ты должен знать назубок: где какие покои, куда входить можно, а куда только коли позовут.

Несколько дней спустя Божедар возвращался со службы. Едва отошёл от терема, а мысли уже унеслись вперёд, к прекрасной Дивооке, что уже ждёт его и, споро управляясь с домашней работой, которой нет конца, то и дело бросает нетерпеливые взгляды в сторону ворот.

    • Здрав будь, брат Божедар! – вырвал из теплоты грёз знакомый голос, словно резанув по обнажённому сердцу, отчего оно сразу сжалось, и противный холод стал растекаться по всему телу.

Вот уж кого он больше всего не желал увидеть сейчас, так это обладателя сего насмеш- ливого полуженского голоса. От неожиданности воин приостановился, но затем, справив- шись с собой, пошёл дальше, лик его приобрёл каменное выражение.

    • Что тебе нужно? – не оборачиваясь, спросил стражник.
    • Как дела, брат? Ты, говорят, теперь у самого князя в охоронцах ходишь. А в изве- дыватели тебя ещё не приглашали, со всякими трапезитами ромейскими бороться, слыхал, наверное, про таких?
    • Ты балагурить явился или по делу что скажешь? – стал раздражаться воин.
    • Божедар, какой ты стал важный и сердитый, сотоварищей своих, что о тебе пекутся, видеть не желаешь. Ах да, как я позабыл, тебя же молодая жена дожидается, та самая Арте- мида, с которой ты по углям ходил. Видишь, как хорошо сладилось, язычники друг дружку нашли! – с обычной издевкой хихикнул полнотелый, идя сзади по пустынной улочке.
    • Хорошо, – останавливаясь, проговорил Божедар, оглядевшись по сторонам. – Давай зайдём куда и поговорим.
    • Ну да, в гости ты меня не позовёшь, это верно, зайдём хотя бы вон туда, – примири- тельно проговорил полнотелый торговец, указывая на заброшенный двор, явно пострадав- ший несколько лет тому от наводнения.

Они уселись на каких-то обломках скарба и брёвен, принесённых весенним полово- дьем, и разросшиеся кусты шиповника скрыли их от посторонних взглядов. Сняв с плеча широкую лямку, Устойчивый осторожно умостил на брёвнах лоток со сладкой ароматной выпечкой.

    • Бери вот крендельков с черносливом, превкуснейшая вещь, я с тебя дешевле возьму, хотя ты теперь человек состоятельный, всё ж таки у самого князя служишь, – снова начал балагурить Устойчивый, но, натолкнувшись на холодный взгляд Божедара, погасил улыбку. – Ладно, тогда о деле, вижу, что большой радости от нашей встречи ты не испытываешь.
    • Твои охоронцы, коли не заметили, как мы сюда свернули, с ног собьются, тебя разыс- кивая, – проронил воин.
    • Значит, впредь им наука будет, пускай поищут, – скривился в полуулыбке-полуоскале Устойчивый. – А у тебя, значит, всё прекрасно – добрая служба, ладная жена, – я рад, очень рад! Ты хорошо пристроился. – Полнотелый глянул по сторонам. – Только, надеюсь, ты не так наивен, чтобы думать, что всё это само собой, как спелый плод, упало тебе в руки? – Уви- дев, что собеседник недоверчиво сузил свои голубые очи, полнотелый издевательски хмык- нул и продолжил: – Да, брат, знаешь, сколько золотых монет пришлось через того купца- христианина отвалить начальнику теремной стражи, чтобы тебя взяли в охоронцы? То-то же! А теперь пришёл черёд выполнить задание Святой церкви. Ты лучший воин из всей нашей группы, к тому же один вхож в покои княжеские. Так что думай, как всё это лепше сотворить, а мы уже все тебе поможем…
    • Какое задание? – стараясь казаться равнодушным, выдавил Божедар. – Опять охо- титься на легатов Римской церкви?
    • Ну, мы теперь с ними союзники, ничто так не объединяет, как общий враг. Как, разве я не сказал при отплытии из Золотого Рога, зачем ты здесь? – делано удивился Устойчивый. И, глядя прямо в глаза Божедара, молвил: – Ты должен отправить в Аид князя россов… Нам известно, что он вчера вернулся в Киев, а скоро опять уедет, так что времени мало.

Холод уже не просто разлился по телу воина, а ледяной коркой начал сковывать разум, и Божедар неимоверным усилием воли старался не проявить внешне того, что творилось внутри. Дивоока, свадьба, семья, мирная жизнь, к которой он ещё толком и не привык, – всё вмиг исчезло, как сон поутру. Он опешил от поставленной задачи, – предполагал всякое, но что его, трапезита, будут использовать не как изведывателя, а как обычного убийцу, хотя, конечно, не совсем обычного… С великим трудом он разомкнул непослушные уста и молвил одно лишь слово:

    • Когда?
    • Подробности завтра утром, придёшь сюда же, – донёсся как бы издалека ответ Устой- чивого.

Потом надолго установилась тишина, только воробьи затеяли шумную возню в кустах шиповника. Тон полнотелого сменился, он заговорил мечтательно:

    • Я завидую тебе, брат мой, ох как завидую! Ведь ты после выполнения сего дела такой куш огребёшь, что сможешь запросто купить хороший дом с садом где-нибудь в Херсонесе или на одном из бесчисленных островов Эгейского моря. Заберёшь свою язычницу, окре- стишь её, и будете вы жить как голубки… Эх, только представь себе, Дорасеос, – полноте- лый незаметно перешёл на греческий, – виннопенная волна набегает на жёлтый песок, на котором возятся твои дети, а ты в тени виноградной беседки сидишь со своей Артемидой и раздаёшь рабам указания по хозяйству, ни тебе чужих личин, ни постоянной опасности… Ради этого можно кого угодно отправить в Аид.

Божедар встал, не глядя на Устойчивого, и снова молвил кратко:

    • Тогда до завтра, – и направился к выходу со двора.
    • Погоди, брат Божедар, – остановил его полнотелый: его речь звучала теперь зло- веще. – Я знаю, ты настоящий воин и не боишься смерти, но хочу, чтобы ты знал: если что- то пойдёт не так, то за оплошность заплатишь не только ты сам, но и твоя Дивоока, её девя- тилетний брат, шестилетняя сестра… возможно, и их отец с матерью… – медленно, словно смакуя каждое имя, перечислял полнотелый. – Да, говорят, твоя жена ждёт ребёнка?..
    • Вы всё-таки проследили за мной, как же я этого не заметил? – проговорил атлет, прервав красноречие полнотелого.
    • Брат мой, ты опытный трапезит, поэтому никто за тобой не следил. Дивооку и её семью мои люди взяли под наблюдение ещё с тех пор, когда они тебя лечили. Я знал, что ты к ней вернёшься. Так что помни об этом, брат Божедар, и пусть Христос укрепит твой дух. Прости, но в этот раз слишком большие ставки в игре, потому неожиданности исключаются.

Переночевать сегодня рекомендую у горшечника, а к жене твоей мы гонца пошлём, мол, на службе, просил не беспокоиться, а то жёны, они сердцем чуют.

Более ничего не говоря и не оборачиваясь, атлет твёрдым шагом вышел со двора, боко- вым взором отметив, как Мутный и ещё один из их бывших учеников прохаживаются вдоль переулка. Воин завернул за угол, дошёл до того места, где овраг близко подходил к забро- шенному переулку, и, постояв несколько мгновений в раздумье, направился к жилищу гор- шечника.

Рано утром Божедар уже сидел во дворе заброшенного дома. Устойчивый появился почти сразу в сопровождении их бывшего ученика Мухи – маленького, вёрткого трапезита, который, очевидно, прибыл в Киев вместе с полнотелым. Они вошли в дом, свежесмазан- ная дверь не скрипнула. Часть крыши отсутствовала, и в домишке было не так темно, как ожидалось.

    • Ты сейчас идёшь на свою службу, мы все будем находиться поблизости, можем через конюшни и прочие хозяйственные постройки проникнуть в терем, там меньше охраны, а самые опытные в тереме, у ворот и во дворе, так? – деловито начал Устойчивый.
    • Верно, – кивнул Божедар, – но кроме хозяйственного двора мне понадобятся несколько человек в переулке, куда выходит галерея второго яруса. Сюда же выходят покои князя, но я туда пока не вхож, поэтому мне нужна ваша помощь и обязательно люди в пере- улке. Они должны по моему сигналу устроить хорошую свару с криками, дракой и опро- кинутым возом. Охоронцы во дворе отвлекутся. Вторая часть наших, пользуясь суматохой, просочится в хозяйственный двор, уберёт охорону первого яруса и поднимется по лестнице на второй, там тоже есть охоронец. В это время я смогу влезть на галерею и по ней про- никнуть в княжеские покои. Когда сделаем дело, уходить будем опять через хозяйственный двор, я прослежу, чтобы кони там были наготове. Сколько человек сейчас здесь с тобой? – сосредоточенно размышляя, спросил «охоронец».
    • Трое на улице, как положено, следят за подходами, – ответил полнотелый.
    • Зови, времени у меня мало, а никто из вас не знает расположения внутренних поме- щений терема, – всё тем же ровным тоном проговорил Божедар.

Устойчивый на мгновение задумался, вспоминая, что вчера Божедар никуда от горшеч- ника не отлучался и к нему никто не приходил, значит, передать никому ничего не мог, а помощь действительно ему не помешает.

    • Муха, позови остальных, – кивнул молодому трапезиту полнотелый, с удовлетво- рением отмечая, что вчерашнее упоминание о Дивооке и её родственниках оказало отрезв- ляющее действие: его напарник снова собран и сосредоточен. «Всё-таки нельзя трапезиту любить, иначе он уязвим, как краб без панциря».

Беззвучно отворилась дверь, вошли ещё трое.

    • Там всё спокойно, – ответил негромко Муха на вопросительный взгляд Устойчивого.
    • Вот, держи. – Полнотелый протянул атлету небольшой, красиво изукрашенный кин- жал в дорогих ножнах.
    • Зачем, у меня достаточно оружия, – молвил княжеский охоронец.
    • Такого нет, его лезвие отравлено, достаточно сделать царапину, и человек уходит в Навь, так что будь осторожен, – предупредил полнотелый.
    • А где Мутный? – спросил атлет.
    • Он следит за княжеским теремом, – ответил Устойчивый. – Говори.
    • Ну, за сей кинжал благодарствую, как россы рекут, «дорога ложка к обеду». А помощь нужна такая. Вот, смотрите… – Божедар подошёл к побелённому боку полуразвалившейся печи и, не вынимая вручённого ему кинжала из ножен, стал чертить ими на ровной поверх- ности очертания княжеского терема.

Трапезиты приблизились, чтобы поглядеть.

    • …Вот главный вход, у ворот дежурят трое охоронцев… Здесь, на втором ярусе, открытая галерея, отсюда ближе всего до переулка. Я выйду сюда, кто-то из вас, скажем, ты, Муха, – Божедар обернулся к молодому трапезиту, – и ещё кто-то, должны к обеду стоять здесь. Я выйду на галерею и сделаю вот так…

Мгновенно сорванные с ядовитого клинка ножны полетели в лик Устойчивого, кото- рый стоял дальше всех от атлета, а сам клинок живой молнией прошёлся по горлу Мухи и в конце полёта вонзился в бок стоявшего рядом с ним крепкого трапезита. Поднырнув под него, княжеский охоронец вмиг согнулся и легко, как мешок зерна, бросил стонущего ране- ного на Устойчивого, который уже извлёк свой нож, но был сбит с ног брошенным на него телом. Божедар тут же схватился с двумя оставшимися трапезитами, работая двумя клин- ками – отравленным и своим кинжалом, и вскоре уложил их одного за другим. Сражался он неимоверно быстро и легко, даже с каким-то подъёмом, словно в жилах его текла та боже- ственная сурья, которой поил его отец Дивооки, или ярая сила, о которой рассказывал волхв перед свадьбой.

    • Что, брат Евстафий, – на греческом заговорил могучий трапезит, обращаясь к Устой- чивому, – ты думал, что страх за жизнь моей любимой и её семьи сделает из меня послуш- ного раба, ты правильно рассудил для грека, но я теперь более Божедар, чем Дорасеос, я решил по-другому… Помнишь, как нас учил Панфилос: «Из самого безвыходного положе- ния один выход у трапезита есть всегда, причём такой, который ему никто перекрыть не может, – это смерть». – Он шагнул к лежащему у стены и наполовину придавленному телом молодого трапезита Евстафию. И в сей миг ощутил какое-то движение сзади… Нежданно горячо и остро ударило в спину, перехватило дыхание, ещё успев обернуться, заметил мельк- нувший в дверном проёме стан Мутного. – Таки подстраховался ты, Евстафий… – прогово- рил, задыхаясь, Божедар. Изо рта у него пошла кровь. Из последних сил он бросил отрав- ленный кинжал в полнотелого, и красные сумерки поглотили сознание.

Мутный, умело метнувший клинок в спину Божедара, увидев, что тот упал, в два прыжка оказался подле Евстафия.

    • Жив? – спросил он, освобождая старшего и бегло его осматривая.
    • Кажется, – стирая сочащуюся из чела кровь, обессиленно проговорил полнотелый. – Ты подоспел как нельзя кстати, ещё миг – и отравленный кинжал торчал бы не в его плече, – полнотелый кивнул на труп, – а в моём сердце или глотке.
    • А ты просчитался, Устойчивый, – ехидно ухмыльнулся, по своему обыкновению, Мутный, поднимая Евстафия, – если бы не начал пугать Дорасеоса, то он бы спокойно сделал своё дело, я уверен. А теперь что? – кивнул на тело могучего воина молодой трапезит, явно наслаждаясь неблаговидным положением своего наставника.
    • Выбираться надо отсюда, и поскорее, – прокряхтел Устойчивый, – каждый миг дорог, скоро все пути перекроют. Да, моя промашка, не просчитал я его, не просчитал…

Они уже двинулись было к двери, когда, что-то решив про себя, Устойчивый подобрал дорогие ножны отравленного кинжала и, самолично вытащив клинок из плеча трупа, осто- рожно вложил его в ножны.

    • Теперь пошли.

Перед тем как покинуть двор, он повелел Мутному проверить переулок.

    • Тихо, как в некрополе, – доложил тайный воин.
    • Пошли, вон туда, за угол, – указал полнотелый.

Они свернули туда, где к самому переулку подбирался овраг. Старший, заглянув вниз, приказал:

    • Спускайся, я тебя поддержу, а потом ты меня подхватишь, чтобы я не улетел на самое дно и не пропорол мои пышные бока о сучки и коряги.

Когда они, тяжело дыша, наконец оказались на дне оврага, отряхиваясь и оглядываясь по сторонам, Устойчивый вдруг внимательно посмотрел наверх, будто заметил нечто в вер- шинах почти сомкнувшихся над их головой деревьев.

    • Что это? Не может быть! – округлив очи и отступая на шаг, проговорил он по-грече-

ски.

  • Где? Там, где мы спускались? Да я ничего не…

Отравленный клинок вошёл в запрокинутую шею молодого трапезита почти по самую

рукоять, которую крепко сжимал Евстафий.

    • Не было никакого моего просчёта, брат, просто все героически погибли в схватке с коварными колдунами и язычниками, чуток не хватило нам Христовой помощи, самую малость… – по своему обыкновению, криво усмехнулся Устойчивый. Кинжал из шеи Мут- ного он вынимать не стал, ножны, размахнувшись, забросил в густые кусты, а сам начал про- дираться в другую сторону, подальше от этого места и, судя по склону дна оврага, поближе к реке. – Похоже, легат Энгельштайн, тебе сегодня тоже не повезёт, – хрипло проговорил вслух церковный трапезит. – Встреча с живым князем россов не так безопасна, как с мёрт- вым. И мне отчего-то не жаль тебя. Господь Всевышний, видимо, не благословил наш вре- менный союз. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen5, – прошептал Устойчивый на латыни и ускорил своё продвижение вниз по дну оврага.

Тело Мутного едва успело остыть на дне киевского оврага, а к Киеву с захода уже подходили воины древлянской знати и нанятые ими пришлые варяги, среди которых были и лютичи, и нурманы, и даже франки с саксами. Они схоронились в густом лесу, не доехав до Киева четверть гона.

    • Здесь удобнее всего ждать сигнала от Евстафия, – пояснил Отто, – он должен при- слать своего человека, как только князь Хельг будет мёртв.

Наступило время томительного ожидания, воинам запрещено было разводить костры, громко говорить и выходить из леса. Любого из местных жителей или случайных путников тут же хватали и вязали. Ни одна живая душа не должна была ведать о том, кто хоронится в лесу.

    • Святой отец, может, вам лучше было остаться в Искоростене, пока здесь всё уля- жется? – спросил епископа бывший боярин Аскольда Пырей, который после бегства из Киева быстро нашёл общий язык с Отто и Энгельштайном, сначала как переводчик, а потом как ловкий и сообразительный помощник, причём без главного недостатка россов – совести, которая не только была совершенно непонятна франкам, но и мешала успешно работать.
    • Если мы замешкаемся, то наши братья по вере из Константинопольбурга захватят все ключевые посты и нам останется участь жалких попрошаек, – негромко, но, как всегда, убедительно ответил легат.

Беспокойство всё более поселялось в душе ушлого и чуткого Пырея, он старался не показать этого, но то и дело невольно с опаской оглядывался по сторонам. Наконец приска- кали двое охоронцев юного княжича Александра из Изборска. Они вначале проехали мимо засевших в лесу воинов, но потом вернулись и направились прямо к лесу, где их и окружили дозорные древлян.

    • Как вы узнали, что мы в лесу? – сурово спросил крепкий сотник с густой русой боро- дой, похожий чем-то на лесовика.
    • Толька сапсем слепой не заметить столько следы, многа коней ходить, многа следы оставаться, – молвил старший из охоронцев на ломаном словенском, с сильным выговором, свойственным степным кочевникам.

5 Святая Мария, Матерь Бога, молись за нас, грешных, даже и в час смерти нашей. Аминь.

    • Живее веди нас к легату Энгельштайну, – взволнованно затараторил молодой. По нему сразу было видно, что случилось нечто сверхважное и необычное.

Их немедля подвели к Энгельштайну и Отто.

    • На князя Ольга совершено нападение, рекут, он не то ранен, не то убит, в Киеве неразбериха, по улицам носятся оружные люди, – опять затараторил возбуждённый молодой чернявый охоронец, то и дело округляя глаза и вертя головой.

Второй охоронец, похожий на степняка, только растерянно пожимал плечами, иногда произнося одно и то же:

    • Да-а, вот такой тепе деля в шяпка…

Что за дела и при чём тут шапка, никто не спрашивал.

    • Как ваш хозяин, княжич Александр, где он сейчас? – спросил легат.
    • Он нам повелел немедля вас известить, сам в ратный стан поскакал, там он десятник в княжеской дружине, а Клаусу и работникам повелел дом охранять, как бы в суматохе не пограбили или не пожгли, – сообщил чернявый. – Рекут, что меж темниками Фарлафом и Бобрецом какие-то разногласия, ничего не понять, – всё так же, тараща очи, восклицал он.
    • А где константинопольские пастыри? – уточнил Отто.
    • У себя в Греческом дворе затворились, вашей подмоги ждут.
    • Что ж, пора, – проговорил Энгельштайн.

Знатные искоростеньцы стали отдавать приказы своим людям, воинство зашевелилось, задвигалось, лес ожил, и древлянская дружина рысью двинулась к Киеву.

    • Запомните, наша главная цель – княжеский терем, – говорил Отто, в волнении пере- ходя на франкский, и Пырей тут же переводил его речь древлянским военачальникам. – Потом дома тех, кто более всего верен князю Хельгу. Их покажут эти воины. – Он обернулся к ехавшим чуть сзади охоронцам юного Александра.
    • Конечно укажем, а как же, – тараторил молодой, не переставая вертеть головой от волнения.

Это волнение постепенно передалось всем, каждый понимал, что сегодня его жизнь изменится, он либо взлетит вверх и получит очень многое, либо просто погибнет от враже- ских стрел и копий. Лес закончился, впереди простирались поля огнищан, ещё не сжатые, но уже с налитыми колосьями. За полями виднелись первые постройки киевских окраин. А по дороге от града, взбивая копытами дорожную пыль, поспешали конные воины.

    • Это ещё кто такие? – озадаченно переглянулись меж собой искоростеньские воена- чальники.

Древляне остановились, поджидая неизвестных конников, коих было на первый взгляд не так много. Про всякий случай воины перестроились из походного строя в боевой. Те, что двигались от града, сделали то же самое.

Обе дружины, сблизившись, некоторое время молча стояли друг против друга. Только боярин Пырей побледнел, и, тихо бормоча что-то себе под нос, как-то скрючился, сжался, словно стараясь сделаться незаметнее, и, как затравленный зверь, принялся оглядываться по сторонам. В третий раз всё повторялось, как зловещий рок, как страшное наваждение неведомых сил, против которых человек беззащитен.

    • Что случилось, боярин? – встревожился Отто, глядя на побледневший лик Пырея.
    • Ольг… воевода Рарога… он же Хвитрбарт, что погиб на драккаре «Медведь», а потом ожил в Нов-граде и разгромил восстание Вадима Храброго… Он же – неожиданно явив- шийся купец с дарами, который убил Аскольда и стал князем в Киеве… Сегодня он умер и снова ожил… уже в который раз… мы все погибнем, он дьявол, Отто! – пролепетал вмиг обессилевший от страха боярин.
    • Я князь Новгородский и Киевский Ольг, а вы кто и зачем с оружием в Киев пожало- вали? – громким гласом, привычным управлять в бою многими тьмами, воскликнул могу-

чий воин в центре киевской дружины с белыми волосами до плеч, выбивающимися из-под шелома, восседающий на белом коне.

Рядом с ним возвышался второй богатырского сложения воин в блестящей броне. В ответ было молчание растерянных древлян.

    • Тогда слушайте меня, – вновь проговорил князь. – Вы, знатные люди Искоростеня, решили воспользоваться моей гибелью и захватить власть в Киеве, но всесильные боги сохранили мне жизнь. Оттого я предлагаю выдать мне легата Римской церкви епископа Энгельштайна и его помощников, которые виновны ещё в одном преступлении – покуше- нии на жизнь князя Новгородской Руси Рарога. Знатным же людям Искоростеня, привед- шим сюда воинов, повелеваю сдаться в полон, остальным выплатить Киеву ругу за попытку захвата власти в Киеве и быть отпущенными восвояси. Если нет, то будет сеча, а всех уце- левших зачинщиков всё равно ждёт казнь. Решайте здесь и сейчас! – прогремел глас бело- волосого князя.
    • Их числом меньше, давайте сокрушим и поглядим, кто кому будет платить ругу! – воскликнул древлянский князь в добротно слаженном вооружении, восседавший на вороном койсожском коне.
    • Нет, не надо, – застонал Пырей, – с дьяволом сражаться невозможно! Не надо!

Но его уже никто не слушал. Князь на вороном коне воздел свой меч и принялся коман- довать воинами:

    • Десное крыло – Неглин, шуйское – Франк, сердце поведу я, птицей на ворога, рысью, пошли!
    • Мерзкие греческие свиньи, они опять подставили нас! – бледнея, прохрипел Отто, и они с легатом обменялись взглядами, похожими на взгляд загнанных в западню хищников.

Двинулась древлянская конница, всё ускоряя бег, и не услышала за боевыми кличами и топотом копыт, как позади из леса выкатилась молчаливая волна других конников, одетых в кольчуги и островерхие шеломы, иные с железными наплечниками и наручами, с желез- ными пластинами на груди и чреве. Если бы кто пригляделся, то узрел, что у большинства воинов броня и щиты с отметками многих схваток и летят они, пригнувшись к выям своих боевых скакунов, привычно и споро. Энгельштайн с Отто и Пыреем, шестью охоронцами и двумя людьми юного Александра оказались аккурат между двумя лавами конницы – одной, уже скрестившей копья и клинки с киянами, и другой, настигающей первых сзади и охва- тывающих древлян луной-макошью.

    • Los, schneller! – закричал всегда невозмутимый Отто, и все сорвались с места вслед за ним, не ожидая от Пырея перевода.

Цепочка из одиннадцати летящих во весь опор всадников понеслась через недозрелые нивы к лесу, а им наперерез мчались грозные вои киевского князя. Краткая по времени, но очень долгая в сознаниях тех, кто старался уйти от верной смерти, скачка неумолимо сбли- жала тех и других. Высокий крепкий охоронец юного Александра, похожий ликом на кочев- ника, на своём быстроногом коне вырвался вперёд и, оглянувшись, что-то начал кричать на непонятном Отто и епископу языке. Черноволосый молодой охоронец ответил ему на той же тарабарщине и поравнялся с Отто и Энгельштайном, подбадривая их и изо всех сил стегая коня. Ещё несколько усилий… так близок спасительный лес. Чудилось, что в сверхнатужном беге кони вырвут собственные жилы. В этой сумасшедшей скачке часть охоронцев легата начала отставать. Скачущие последними два франка на широкогрудых, сильных, но не столь лёгких на ногу конях и два дородных бородатых древлянина не успели проскочить перед несущимися им наперерез воинами, и их смело железной гребёнкой копий, как выпадающие волосы на лысеющей голове. Скрежет железных наконечников о железо кольчуг и наручей древлянских воинов, жуткое ржание раненых скакунов, возгласы вылетающих в недозре- лую рожь охоронцев прямо под копыта коней атакующих – все эти звуки остались позади,

уносимые вихрем смертельной скачки. Похожий на кочевника воин, ещё раз оглянувшись назад, заметил, что нет ни отставших четырёх охоронцев, ни того испуганного мужа, кото- рый что-то плёл про Хвитрбарта и оживающего колдуна. «Кочевник» снова крикнул что-то своему молодому собрату, и тот чуть смирил бег вороного койсожского коня, махнув остав- шимся двум охоронцам, чтобы догоняли. Легат и Отто меж тем умчались вперёд. В это время истошный крик достиг слуха, и всадники узрели ковыляющую за ними следом по ржаному полю фигуру.

    • Так это, кажись, наш толмач, Пырей… Да, гляди, точно он, как жив-то остался?! – воскликнул один из охоронцев.
    • Скачите, помогите ему, он, похоже, в горячке! Мы со священниками спрячемся в лесу.

Как пойдёте за нами, берите ошую, вернёмся туда, где сидели вчера!

В это время с новой силой грянула сеча, – лавина киевских конников достигла тылов древлян.

Когда древлянские охоронцы легата вместе с потерявшим сознание Пыреем достигли леса, ни Энгельштайна, ни охоронцев юного Александра из Изборска они не нашли. Только тело верного помощника Отто лежало распростёртым на земле подле невысокого пня, почти полностью сокрытого высокой травой, а рядом понуро стоял верный скакун. Похоже, конь на всём скаку зацепился копытом за скрытый в траве корень, и седок, вылетевший из седла, раскроил о пень голову.

    • Уходить надо, да поскорее, наших уже в коло взяли, в любой миг за нами погоню пошлют, давай поспешай, до темноты в лесу посидим, а там домой, тут уже нечего делать, шевелись!
    • Погоди, Пырей ожил, помоги посадить его на коня Отто, и двинемся, – торопливо проговорил второй охоронец и спешился, чтобы поймать повод тонконогого коня папского служителя.
    • Плох он совсем, того и гляди, свалится, ты за ним приглядывай, – проговорил стар- ший древлянин, с сомнением окидывая нетвёрдую посадку на коне ничего не понимающего толмача, который так и норовил сползти с седла.

Они двинулись друг за другом по узкой лесной тропе, что вскоре разделилась на две. Трое, не раздумывая, свернули ошую, потому что десная дорожка шла в сторону Киева, о котором они теперь боялись даже думать.

    • Взяли мы, княже, легата Римской церкви по имени Энгельштайн, – доложил Мишата. – И изменника Пырея раненого прихватили.
    • А с помощником легата – Отто – промашка вышла, – виновато обронил Ерофей. – Ловкий оказался, от захвата ушёл да с клинком на меня кинулся, а едва мы на ножах схвати- лись, Кулпей ему в спину и врезал, а он со всего маху об пенёк виском, там и дух испустил.
    • Так баялса я сильна, что уйдёт ета пастор, он уже сапсем на коня вскочил, пока Ерошка с этай Отто схватись. Я епископа камча с коня скидал, а помощника только в спину ногой мала-мала толкал, – досадливо проворчал непривычно высокорослый для кочевников Кулпей.

* * *

Дивоока ещё со вчерашнего дня не могла найти себе места. Божедар не пришёл домой, как обычно, а прислал какого-то гонца сообщить, что занят на службе. Непонятно чем, гонец Дивооке не понравился – какой-то мелкий, вёрткий, сказал, и тут же исчез, ничего и рас- спросить не успела. Ночь почти не спала, и с самого раннего утра, что бы ни делала, всё падало из рук, она, как говорят, была «сама не своя». Поэтому, когда под вечер к подворью

подъехал воз и несколько всадников, сердце её замерло, а ноги вдруг отяжелели, будто враз налившись тёплой водою. Она с трудом смогла подойти к возу и, узрев лежащее на житной соломе распростёртое тело Божедара, упала ему на грудь, как не так давно при встрече. Она не рыдала и не стенала, просто гладила чуткими дланями его чело и ланиты, уже холодные, но такие родные и близкие. Воины что-то скорбно рекли о вражьих лазутчиках, кои хотели убить князя, и о том, что Божедар с ними схватился, насмерть уложил четырёх, а пятый его самого поразил в спину, что поднята на ноги вся стража киевская и того, пятого, обязательно найдут… Но не слышала того почерневшая вмиг ликом Дивоока. Она молча, не разжимая сведённых горем уст, беседовала с милым, и, может быть, он ей в сей скорбный миг что-то отвечал, оправдываясь за свой поступок.

    • Не плачь, любимая, я не мог по-другому… Я самый счастливый из всех, ухожу моло- дым, и сильным, и любимым тобой… волшебной девой, моей Дивоокой-Артемидой! – Сие прозвучало так явственно, что дева на миг даже с недоверием глянула на бледный недвиж- ный лик.
    • Прости, княже, обмишурились мы в этот раз, – молвил Мишата, понурив голову. Непривычно было видеть всегда спокойного и уверенного старшего изведывателя винова- тым и даже несколько растерянным. – По всему выходило, что сей охоронец греческий Боже- дар-Дорасеос специально заслан Визанщиной, чтобы тебя убить. Думали, он нарочно деве с Подола голову закрутил, показать, что тут жить собирается, семью завести, и тем легче в охоронцы княжеские влезть. – Старший изведыватель чуть помедлил. – А всё оказалось не так, положил своих же изведывателей…
    • Что с ним? – спросил князь.
    • Кто-то его сзади поразил, видать, тот, что в живых остался. А четверых он одолел, добрый воин был, эх, жаль такого! – снова тяжко вздохнул Мишата.
    • Сколько провозились с этими христовыми трапезитами, думали, всё учли: даже злато повелели Руяру у них принять, хоть и трудно было его на то уговорить, чтоб Божедара в охоронцы взял! – Шустрый Скоморох меж высоким Мишатой и богатырём Руяром выглядел вовсе малоростком, да говорил, по обыкновению, быстро и горячо. – Вроде всё рассчитали, засаду крепкую устроили, а вот самое главное – Любовь – в расчёт не взяли! – горестно вздохнул Скоморох.
    • Великие дела может Любовь с человеком сотворить, только не всем её испытать дано, – задумчиво молвил Ольг, глядя куда-то перед собой. – А сему Яро-бог сердце открыл… Похоронить грека с почётом воинским, как подобает. Жена, говоришь, у него из местных, а дети есть?
    • Нет, княже, рекут, затяжелела она только, и вот так… – развёл руками старший изве- дыватель.
    • Коли дитя родится, чтоб от казны княжеской забота о нём и матери была, – наказал Ольг и, чуть подумав, добавил: – Любовь истинная есть торжество Великого Триглава, а потому от неё особые дети рождаются, а то, что грек он был или ещё кто, не суть важно. Вон в Киеве сколько княжил Дирос, тоже грек, а люд киевский уважал его за справедливость и заботу, да и не собирался он силой крестить Киев, как нурман Скальд. Не так важно, из какого народа человек, а важно, какого он Рода по сути своей. Сколько их, выходцев разных, в моей дружине, да и в Киеве том же, или в Нов-граде, главное, кто сей человек по духу. Коли русский дух в нём и живёт по Правде Русской, наш, значит, а нет – иноземец, вот и всё различие.
    • Божедар – воин моей сотни, – твёрдо молвил, глядя на князя, богатырь, – значит, вина моя в гибели его, как начальника, оттого позволь, княже, я безо всяких тиунов и казначеев

заботу о семье погибшего воина сам нести буду. – Руяр приложил десницу к шуйской стороне могучей груди и склонил голову.

Ольг согласно кивнул.

Участники древлянского похода на Киев возвращались в Искоростень. Только не со славой и богатой добычей, а унылой пешей толпой, сжатой с двух сторон молчаливыми воинами княжеской дружины. Сейчас они, оставшиеся в живых, завидовали тем, кто сло- жил свои отчаянные головы под Киевом-градом среди огнищанских полей. Ещё немного – и они войдут в свой родной град, и их позор станет общим позором всех древлян. Несколько человек не выдержали предстоящей пытки предстать пленёнными перед соплеменниками и попытались бежать, надеясь, что суровые охоронцы их тут же прикончат, но попытки ока- зались пустыми. Ольг, знающий людскую натуру не хуже, нежели изведывательское дело, приказал своим воинам беглецов не убивать, но усмирять, вязать руки и вновь возвращать в толпу полонников.

Оборванные, без оружия, щитов и доспехов, с синяками и ссадинами, опустив буйные головы, входили ещё вчера сильные и гордые воины, сотники, темники и тысяцкие в свои родные земли. Кто-то хромал, кто-то прижимал замотанную в разорванную рубаху руку. Энгельштайн и древлянские воеводы, поддавшиеся его уговорам, со связанными руками брели в первых рядах. Посланные вперёд конники уже донесли до городских тиунов и ста- рост ближайших от Искоростеня весей указ князя Ольга собрать народ на торговой площади. Однако когда унылая толпа полонников и охранявших их киевских дружинников оказалась у стен вознёсшегося на скалах града Искоростеня, ворота оказались запертыми.

Посланцы доложили, что древлянского князя в граде нет, значит, с поля сражения под Киевом он бежал не сюда.

    • Может, он в Житомель рванул, в Овруч или ещё в какой из древлянских градов? – предположил воевода Бобрец.
    • Вряд ли, – возразил молодой волхв Могун, – мы прежде с отцом Хорыгой бывали в сих землях. Тут люд вольный, живут не столь богато, как торговый Киев, но чужих указок не любят. Старинный уклад князья до сих пор блюдут и, как когда-то в остальной Руси, прозвище носят по матери. Воевать не шибко охочи, но коли надо, сражаются отчаянно. Но более всего боятся они позора перед общиной и родом своим. Оттого полонники и кидались на копья и клинки дружины нашей. Потому и князь их не пойдёт искать укрытия в одном из избравших его княжеств, не стерпит позора такого, лепше в Моравию сбежит.
    • Отчего же именно в Моравию? – спросил воевода варяжской дружины Фарлаф.
    • Оттого что с моравами у древлян давние связи – и торговые, и военные, и жён князья часто берут из их княжеских дочек.
    • Моравия почти сплошь христианская ныне, – добавил волхв Велесдар, – а пасторы там римские, вот отчего именно сюда подался из Киева сей Энгельштайн.
    • Хм, коль они такие самостоятельные, отчего так легко на уговоры сего пастыря под- дались и на Киев пошли? – снова недоумённо спросил Бобрец.
    • Так они супротив силы силой отвечать привыкли, а пастор не силой, а лестью да хитростью их обманул, – пояснил Могун.
    • Речёшь, горячи, но стыда более всего боятся… Что ж, на том и будем стоять, и силою кичиться особо не станем, – молвил князь Ольг, глядя на закрытые врата града, на отвесные скалы по берегу реки Уж и высокий крепкий частокол из заострённых дубовых стволов, низ которого прочно был обложен глиной и камнями. Сам частокол был возведён на высоком валу, а перед ним был широкий ров с водой.

Искоростеньцы, скрывающиеся за деревянными стенами, хорошо видели своих поло- нённых собратьев, стоящих с опущенной головой.

    • Бобрец, пошли-ка самых спокойных переговорщиков, чтобы передали горожанам: мы пришли с малой дружиной, потому как град их брать не сбираемся. И напомни, что это древлянская дружина пришла к Киеву, чтобы захватить власть в нашем граде. Скажи, что я, князь Новгородский и Киевский, не стал карать их сородичей, а самолично пришёл сюда, дабы все узрели суд праведный под дубом Перуновым, как предки наши вершили.

Трое воинов – два пожилых и один молодой – с копьями, на которых были повязаны белые платы, отправились пешком к граду.

После недолгого разговора открылась малая калитка, вышли несколько древлянских воинов и вынесли лодку. Один сел на вёсла, перевёз переговорщиков через ров, и они скры- лись в калитке. Посыльных Ольга долго не было, наконец они появились, за ними трое древ- лян, одетых по боярскому чину. Шестеро переплыли ров в обратную сторону.

Двое древлян оказались искоростеньскими боярами, а третий князем соседнего града.

    • Что же это вы, верховоды древлянские, род свой и пращуров позором покрываете? – спросил сурово Ольг, сверля своим волховским взглядом пришедших. – Я слышал, что древ- ляне вольный народ, а ныне узнал, что вы покорно пошли за чужинским пастором, который веру нашу древнюю не уважает, а нас всех – и полян, и древлян, и прочих – считает варва- рами. А вы вместе с ним пошли на братьев своих…
    • Не все пошли, только искоростеньские, – угрюмо ответил Ольгу князь. – Я за своих житомельских могу руку на отсечение дать, что не ходили на Киев, нам работы дома хватает, жито вон скоро созреет, не до войны нам.
    • Да и с Искоростеня не все бояре поддержали сей поход, – буркнул боярин, хмуря брови и пряча свои синие, как лён, глаза.
    • А древний кон небось помните, – сурово продолжал киевский князь, – что за деяния каждого весь род в ответе. Так вот я и пришёл к вам с вашими предателями, хотя мог их в Киеве казнить, а вы предо мной и своими же изменниками ворота заперли, будто я вас воевать пришёл. Коли рати желаете, можно и повоевать, но мне дружина моя, как и вам ваша, для отпора от настоящего ворога – хазар, булгар, печенегов и многих других нужна. К тому ж князь ваш сбежал, чуя, что не по Прави свершил. Так что вы, верховоды древлянские, посоветуйтесь со старейшинами и решайте сейчас, иначе разговор совсем иным будет…

Искоростеньские посланцы ушли, потянулось ожидание. Олеговы воины стояли в прежних порядках, не расходясь и не нарушая строя. Из-за частокола всё чаще выглядывали древлянские охоронцы, нёсшие службу на стенах.

Ближе к полудню врата града раскрылись и древляне опустили мост.

Конные воины киевской дружины стали с двух сторон, образовав проход, и по нему побрели полонники, прямо к центру града, к торговой площади.

Наконец, показался сам князь в сопровождении темников, воевод и охоронцев во главе с могучим Руяром. Он обвёл взглядом угрюмую площадь и, привстав в стременах своего крепкого коня, молвил:

    • Нынче иные древлянские князья и бояре с воями своими, по наущению чужезем- ного пастора именем Энгельштайн, решили захватить власть в Киеве, да не вышло. А отчего именно сейчас они решили это сделать? – Князь остановился и ещё раз оглядел площадь и стоящих пред ним искоростеньцев. – Да оттого, что другие враги Руси, руководимые из Константинополя, должны были меня убить. Только боги наши русские оказались сильнее чужинских. Многие нынче, те же франки, которые германцы и саксы, а ещё византийцы, хазары и прочие кочевые народы, на земли наши зарятся, да захватить их теперь нелегко, оттого что соединилась Северная Русь с Киевской и стала ещё крепче. И стараются недруги её разделить, вот и посылают к нам своих Энгельштайнов. У моря Варяжского многие могу- чие племена моравские из-за разделения своего онемечены ныне, северные племена под хазарами, и остальную Русь сия же участь ждёт, коли не соберёмся мы в один крепкий кулак

да не дадим ворогу по зубам его жадным. – Князь снова помолчал, давая время понять и осмыслить сказанное, ведь в обыденной жизни каждый думает о своём, а о едином помыс- лить забывает. – Сегодня ваши начальники оказались пособниками врагов Руси, оттого будут покараны строго, по конам Рода нашего. – Площадь замерла, голос князя с последними сло- вами вознёсся над ней, как карающий топор. – Властью княжеской повелеваю бояр и началь- ников – от воеводы до тысяцкого – из тех, что с дружиной княжеской в бой вступили, каз- нить, как предателей и пособников вражеских прилюдным отсечением голов на площади. А легат Римской церкви именем Энгельштайн, который князей ваших на предательство спо- двиг, а ещё раньше замыслил убийство новгородского князя Рарога, подлежит повешению вместе со своими помощниками.

По толпе горожан прокатился скорбный вздох. Родственники тех, кто оказался среди приговорённых к казни, запричитали, завопили.

Воины принялись отделять приговорённых от общей толпы полонников.

    • А что с остальными воями будет?! Остальным-то что?! – послышались выкрики из толпы горожан и огнищан.

Князь поднял руку в боевой рукавице, и шум на площади стих.

    • Кто желает служить Киеву, в дружину нашу взят будет.
    • А ежели кто не захочет, кто мирную жизнь привык вести? – снова послышались выкрики из толпы, в основном от житичей, более привыкших растить и молотить хлеб, нежели воевать.
    • Коли признают свою вину и слово твёрдое дадут, отпущены будут без оружия, пусть трудятся, – громко рёк Ольг. – Только ответственны за них будете все вы. Как и сейчас, за то, что врагов папских приютили и против народа братского славянского с мечом пошли, налагаю я на народ древлянский дань крепче, чем на другие подвластные мне племена. – Все снова замерли, ожидая услышать размер дани. – По чёрной куне с каждого дыма, начиная с этой зимы! – жёстко закончил свою речь киевский князь. И поднял руку.

Воины быстро притянули несколько длинных брёвен. Обречённых полонников подво- дили к лежащим брёвнам, ставили на колени и рубили топорами головы. Если руки у обре- чённого были связаны, то его непременно освобождали от пут. Когда дошла очередь до пап- ских слуг, на раскидистый дуб, росший в центре града и издавна служивший искоростеньцам местом разрешения споров и судилищем, вскинули верёвки с петлями. Вслед за прочими пастору Энгельштайну развязали руки. Тот потёр затёкшие запястья, перекрестился и поце- ловал свой золотой крест с каменьями, потом вдруг шатнулся, побелел, захрипел и рухнул наземь, содрогаясь от конвульсий, изо рта его появилась бело-розовая пена.

    • Что с ним, от страха, что ли, в беспамятство впал? – спросил воевода Фарлаф.

Его охоронец спешился, подошёл к лежащему пастору. Тут же невесть откуда появился и быстрый изведыватель Скоморох. Они внимательно оглядели скрюченное тело.

    • Он отраву проглотил, княже, видать, в кресте спрятана была, – доложил быстрый изведыватель, – не пожелал позорной казни.
    • Ну уж нет, коли приговорён, должен быть казнён! – сурово молвил Ольг.

По его знаку крепкий воин схватил легата за ворот черной сутаны и потащил к дубу. Ему помогли двое других, и вскоре пастор болтался, вздёрнутый на верёвке, озирая всех невидящим взглядом. Вместе с римским легатом были повешены трое его приспешников, среди которых закончил свою изворотливую жизнь бывший новгородский мятежник Пырей.

    • Сих похоронить, – указал князь на казнённых. – А сих, – поднял перст к повешен- ным, – не снимать три дня. Пусть будет вам наука и память. Только князя вашего здесь не хватает. Стыдно вам, древляне, – опять укоризненно покачал головой Ольг, – под Перуно- вым Дубом суды вершите, считаете себя вольным народом, а римско-германским пасторам в

услуженье пошли. Отныне дам я в каждый ваш город своих людей, через них будете решать со мной все вопросы.

Ольг быстро определил, кто будет заниматься набором древлянской дружины, кто собирать дань, кто решать хозяйственные дела.

Несколько дней стояла киевская дружина в Искоростене, пока все древлянские князья не присягнули на верность Киеву и не были решены самые насущные задачи.

* * *

    • Ну вот, Дивоока, сынок у тебя родился! Гляди, какой златовласенький, ну чисто тебе божич! – воскликнула сухонькая, быстрая в движениях бабка-повитуха, вздымая на руках плачущего младенца. – Добрым воином будет, вот попомнишь слово моё, я ни разу не оши- балась ещё, как принимаю дитя, так сразу чую, кем ему быть.
    • Сбылась твоя мечта, Божедар, сынок у нас, – искусанными устами прошептала роже- ница и обессиленно прикрыла очи.
    • Ага, – продолжала тараторить довольная удачными родами повитуха, – а теперь сынка, по обычаю, пусть отец в руках подержит, силу свою богатырскую передаст.

Никто и сообразить не успел, как бабка, выскочив за дверь, где ждали родичи, быстро передала кричащего младенца в руки растерянного Руяра, который сию бабку и доставил на своём коне с другого конца Киева.

    • Так ведь это… он же… а… ладно, – махнул рукой отец Дивооки. Потом, подумав, добавил: – Главное, что внук в крепкие и надёжные руки попал. – Он замахал жене, уже открывшей было уста, чтоб та не проговорилась повитухе о её ошибке. Жена поняла и мигом поспешила за повитухой обмыть младенца. А отец Дивооки повернулся к Руяру: – Ну вот, сама судьба повелела тебе восприемным отцом быть…

Глава 3 Северяне

Лета 6392 (884), Чернигов

Князь северян Жлуд уж которую ночь спал плохо, тяжкие думы тому причиной. Да и было с чего тем думам роиться. Чуть стукнет где или собаки залают, он спохватывается: не возвращаются ли посланцы и с какими вестями. Вот и нынче проснулся ещё до первых петухов, и сон тут же сбежал, как мышь от кота. Поворочавшись на лаве, князь сбросил беличье покрывало и сел на медвежьей шкуре, на которой спал. Услышав движение, тут же проснулся спавший на соседней лаве отрок. Мигом спохватившись, он длинной кочергой выгреб из печи уголёк, раздул его и поджёг стоявший на столе светильник. Хотел помочь князю одеться, но тот махнул рукой: сам!

Жёлудь, или Жлуд по местному говору, был под стать своему имени – крепко сбитый, с широкими раменами, с небольшими усами и бородой, в левом ухе поблёскивала золотая серьга. Споро облачившись, он вышел во двор.

    • Доброго здравия, княже! – приветствовали его охоронцы у входа.
    • Здравия! Не вернулись? – первым делом спросил князь.
    • Никак нет, княже, не появлялись пока…

Когда Жлуд вернулся в горницу, за большим столом в левом углу уже сидели ночевав- шие у него боярин Черен, бывший родственником жены, и волхв Мстибог, который так же, как и князь, переживал, ожидая вестей, а причиной было не совсем ясное предсказание при последнем обращении к богам.

Княгиня Душана обслуживала гостей; перед ними стояли глиняные чарки с горячим – томившимся в печи всю ночь – узваром, душистый мёд и ячменные пампушки на хмелю. У северян, живших просто, было не в диковинку, что князь сам топит печь, а княгиня печёт и угощает, хотя у них хватало помощников.

Стол освещали три восковых свечи в медном подсвечнике, вытянутые тени колебались на стенах и оживляли чучела голов кабанов, лосей и медведей, которых князь одолел на охоте.

Душана, одетая в шерстяное полосатое платье и соболью душегрейку, перемещалась от печи к столу в своих мягких козьих черевичках. На голове мягкая шапочка с серебряным вен- чиком и мелкими подвесочками над челом. Височные спиральные кольца, по три с каждой стороны, поблёскивали серебром при каждом движении княгини. На груди несколько рядов бус – сердоликовых, синего и зелёного стекла, с золотыми лунницами – оберегом Макоши. Князь присоединился к утренней трапезе. Само собой, разговор зашёл всё о том же –

посланным к хазарам ежегодным обозам с данью, которые до сих пор не вернулись.

    • Надо было раньше послать, всё время тянули, а толку? – сокрушался Жлуд.
    • Так ведь до последнего думали, что наберём им этого проклятого серебра да запла- тим, а сроки-то и вышли, – вздохнул Черен. – Вывериц мы сполна собрали, даже больше, да ведь они, как и прежде, с каждого дыма требуют ещё и по беле, а с серебряными дирхемами, шелягами по-ихнему, сейчас совсем плохо стало, ослаб поток арабского серебра да злата, не та пошла торговля. Прежде наши златокузнецы из тех монет украшения всяческие делали, а нынче и на дань не хватает. Мало купцов идут теперь через наши земли в Итиль или Киев, особенно после того, как его захватил сначала Аскольд, не то варяг, не то нурман, а теперь новый князь пришёл, Вольг Новгородский с воями многими. Они хазарам руки на Днепре

укоротили, да нам оттого не легче, напротив, чем хуже торговля становится, тем больше хазары лютуют.

    • Э, боярин, – махнул шуйцей волхв Мстибог, – не в Киевщине, а в самой Хазарии корень худой торговли и уменьшения потоков серебра хоронится. И времени с тех измене- ний менее века прошло. Для волхвов наших, что блюдут старые коны, это и не срок вовсе, а вчерашний день. И коли истока того, что ныне происходит, не ведать, так и решить толком ничего нельзя. У хазар ведь много разного народа и вер разных, – продолжил волхв, внима- тельно оглядев собеседников. – По традициям древним избирали они вождя своего, кагана. Но после того как уселись сии кочевые народы на пути торговом великом, само собой, купцы многие к ним потянулись, а где купцы, там и злато, серебро, товары разные, меха, шёлк, рабы. А где деньги и торговля – там иудеи завсегда первые. И, разбогатев, порешили те иудеи, что достаточно накопили злата и добра, чтобы купить себе власть в таком удобном доходном месте и оттого стать ещё богаче, ведь им неведом Покон Сварогов про то, что лиш- нее ни человеку, ни любой твари божеской не надобно. Дали они денег одному хазарскому тархану именем Булан, что означает Олень на хазарском. По роду своему никогда бы тот Олень главой не стал, да весьма того желал. Жену ему дали иудейку да раввина мудрого, который советовал, кому и сколько из вельмож хазарских стоит заплатить, а кого лепше про- сто убить. Набрал тот Булан себе воинов наёмных и начал войну за власть. Долгая и кровавая была та война, но победил сей тархан, стал беком Хазарии, а власть кагана уменьшил. А уж его потомок именем Обадия и вовсе за каганом власти никакой толком не оставил, разве что видимость одну, как образ красный выглядит лепо, да внутри пустой. Повелел сей Обадия всем в Хазарии, кто у власти, принимать непременно иудейскую веру, синагоги поставил, школы иудейские учредил. И хотя народ хазарский не желал иудейство принимать, да власть от него уже не зависела: все должности денежные, сбор дани с торговых людей, торговля шёлком, рабами – всё это стало в руках иудеев, – неспешно поведал волхв.
    • Хм, – подал голос Черен, – уселись, выходит, кровососы на самых кровеносных жилах и пировать начали?
    • То-то и оно, что не ведают хитрые иудеи законов Свароговых, оттого, где б они власть ни захватили, с того начинается гибель земли сей. Вот и в Хазарии началось: торговля хуже, серебра меньше, а те, кто у власти, хотят всё больше, и оттого все злые становятся. А тут ещё и кочевники – печенеги, угры и прочие – им нет-нет да на хвост наступят, налетят, пограбят караваны, а то и грады их, и в степь уходят, пойди